Post #7049

На острове у них было все, о чем мог мечтать поэт и писатель, и все, от чего они так мучительно страдали — свобода, время и невозможность связаться с родными. Это была суровая необходимость — разглашение помешало бы спасению других людей. Бреверн построил для каждого небольшой домик с садом и видом на море. Была огромная библиотека. Была тишина, прерываемая лишь цикадами и шумом волн. И, конечно, была прекрасная, невыносимая, гениальная компания. Они продолжали писать. Это было главным условием Бреверна. Он не спасал людей, он спасал тексты, которые они еще не написали. Архивариус собирал не коллекцию фарфора или картин, он собирал «посмертную» русскую литературу. По утрам Гумилев, подтянутый и седой, громко читал вслух новую главу своей африканской поэмы, которую считал главным трудом своей жизни. Бабель, прищурившись, травил одесские анекдоты и писал пронзительную, жестокую прозу о московских тюрьмах и допросах. Его новая книга называлась «Донское кладбище. Общая могила №1». Мандельштам часами ходил по кромке прибоя, шепча и выкрикивая новые, плотные, как камень, стихи — продолжение «Воронежских тетрадей». А Цветаева запиралась у себя на несколько дней, и тогда по ночам из ее дома доносился яростный стук пишущей машинки — она продолжала переводить стихи Лорки и работала над великой «Поэмой Острова». Шла страшная война, но до небольшого острова она почти не доносилась. По воскресеньям Бреверн собирал их всех на своей огромной вилле на вечерние чтения. Это были вечера такого интеллектуального и духовного накала, что казалось, сам воздух дрожит и искрится. Они спорили, восхищались, ревновали друг друга к строчкам. Марина создавала драму. Ее трагическая, надломленная гениальность притягивала и мучила обоих — и Гумилева, с его рыцарским, завоевательным нравом, и Мандельштама, с его трепетной, почти болезненной чуткостью. Они втроем были почти ровесниками. Все началось со стихов. Сначала они посвящали ей стихи, читая их на общих вечерах. Потом начали писать друг на друга эпиграммы. Атмосфера сгущалась. Гумилев видел в Мандельштаме тщедушного интеллигента. Мандельштам в Гумилеве — холодного истукана, «конквистадора в панцире железном». А потом Марина, измученная двумя гениальными поэтами и тоской по детям, написала стихотворение, в котором не было ни слова ни об одном из них, но оба решили, что оно — о сопернике. Мандельштам дал пощечину Гумилеву. Дуэль была абсурдна, театральна, но абсолютно серьезна. Мандельштам настоял на пистолетах, которые Бреверн держал в своем кабинете. Они стрелялись на рассвете на пустом пляже. Бабель был секундантом с обеих сторон и язвительно комментировал происходящее. Первым стрелял Гумилев. Он выстрелил в воздух. Он не мог стрелять в поэта. Мандельштам, дрожащей рукой подняв тяжелый пистолет и выстрелил в сторону моря. Он тоже не смог. После этого они молча разошлись. А вечером, за ужином, Марина Ивановна, не глядя ни на кого, громко прочла свое новое стихотворение. О том, что Россия — это и есть тот самый остров, с которого нет возвращения, и все они — его вечные, приговоренные к бессмертию островитяне. Бреверн сидел во главе стола и думал, что его «Посмертная литература» — не просто коллекция текстов. Это был маленький мир, в которой он пытался сохранить не только гениев, но и весь тот клубок страстей, любви и ненависти, который и был воздухом Серебряного века. Возможно ему это удалось.