Post #9039

Девица Лера Лепесткова, Красавица и поэтесса, Средь мастериц пера и слова Имела ранг тяжеловеса. Тяжелой поступью Брунгильды Бродя по рощицам Парнаса, Она себе завоевала Титло поэта экстра-класса, И толпы дамочек бесхозных За ней на чтения ходили, И в виршах мутных и серьезных Глубины смыслов находили. Ну а пиит Похмелин Вася Был ясен, как стекло бутылки, И ликом вовсе не прекрасен, И плотничал на лесопилке. Его любили патриоты, Неофашисты и студенты, Еще очки он заработал Воспев движенье "белой ленты", К своим поклонникам прибавив Носатых ушлых либералов, Но, жаль, к плакатной этой славе Деньжонок прилагалось мало. А вот пиит Ефрем Быковер На революции поднялся, Но Вася - он на то и Вася - В бабле с Ефремом не сравнялся. А ресторатор Герман Векслер, Любитель муз и рифмоплетов, Задумчиво качаясь в кресле, Вел сам с собой разбор полетов. "Да, в баре "Пятница, 13" С культуркой ничего не вышло, Хоть были там Ефрем и Вася, Народ не въехал, ком им в дышло. Вулканова вот тоже жалко, Обидело блядво поэта. Но, прямо скажем, кто их знал-то До революции до этой? Теперь же в "Лепестке купины", Да вот хотя бы на открытье, Я все устрою чин по чину, Для всей Москвы создам событье! Ефремку позову, и Васю, А также Леру Лепесткову. Я под нее в Барвихе квасил, Хотя не понял, блин, ни слова. Вулканов пусть пока покурит, Пока что лирики не в моде. Уж извини, любезный Шурик, Кабак - всегда призыв к свободе!" На следующий день у Геры Сидел промоутер Боянов, Занудно приводя примеры Событий модных ресторанов. "Да нахуй мне твои ивенты! - Ему ответил Векслер прямо. - Вот список, мне нужны поэты, Вот эти два и эта дама. Чего? Быковер просит тридцать? Ибать, пошел он кверху жопой! Пусть будут Вася и девица. Ну, ладно, допивай и топай!" Спустя неделю за накрытой Поляной в "Лепестке купины", Кто с "дьюарсом", кто с "Маргаритой", Сидели дамы и мужчины. Сияли мисочки с икрою, И поросюк блестел умильно, И тарталетки с фуагрою Повсюду высились обильно. Под микс из Лепса и Носкова Две пары бодро танцевали. В углу Похмелин с Лепестковой Друг другу водки подливали. Валерия чуть пригубляла, Зато Похмелин пил как бочка, И восклицал: "А чо, халява! Давай, хуйни со мною, дочка!" Но Герман подошел к ним грозно И произнес: "Какого хера? Короче, блин, пока не поздно, Идите и читайте, Лера". И Лера, кутаясь в платочек, Взошла лебедушкой на сцену И молвила, прищуря очи: "Привет вам, зеркала и стены. Ну и респекты непременно всем, кто собрался в этом зале". Но тихо вполз за ней Похмелин, Певец сиротства и печали. Спустил он брюки неуклюже, Едва лишь Лера рот открыла: "Арман любил Адель и Жужу, Но всем им досаждал Гаврила..." Покуда Лера Лепесткова Читала байку про Гаврилу, Седой творец ржаного слова Драконил лысого дурилу. Сначала дамы рты открыли Как бы в глубоком упоеньи, И Лепесткова о Гавриле Сурово продолжала чтенье, Но публикум заволновался, Смешки по залу прокатились, "Арман с Гаврилою остался, Адель и Жужа покорились", - Так завершила Лепесткова Бессмертный опус про Гаврилу, И зал взорвался смехом, ревом И криками: "Что это было?!" А Лепесткова оглянулась, И вспыхнула, как куст купины, В платочек гордо завернулась И плюнула в лицо мужчины, В его лицо в простой оправе Из редкого седого пуха, И взвизгнув: "Сдохни, тварь, в канаве!" - Умчалась прочь от пира духа. Похмелин под аплодисменты, Шатаясь, к микрофону вышел, В такие пьяные моменты Он гул миров нездешних слышал, И запихнув елду обратно, И брюки подобрав немножко, Он возгласил: "Я ссал, понятно? Я ссал на лунную дорожку! Когда в душе дерьмо и смута, Когда скребется в сердце кошка, Так классно ссытся почему-то На снег и лунную дорожку. Она бывает в речке, в луже, Но снег и лунная дорожка, Оно тоскливее и хуже... Подайте мне Адель и Жужу, А лучше - водки и картошки!" Он принял в руки батл "Столичной", Хлебнул из горлышка грамм двести,