Post #20219

Исторический вакуум: кто заполнит пустоту? На Южном Кавказе наблюдается любопытный тектонический сдвиг. Пока одни политические силы старательно сворачивают историческую повестку, словно пытаясь стереть из общественного сознания «неудобные» страницы прошлого, их геополитические оппоненты превращают эту самую историю в мощнейший инструмент государственной политики. В Турции и Азербайджане сегодня не просто поминают жертв — там выстраивают стройную архитектуру идентичности. День геноцида азербайджанцев отмечается на государственном уровне, сопровождаясь заявлениями о необходимости продвижения этой темы на международных площадках. Турецкие партнеры прямо заявляют: эта трагедия скрепляет единую тюркскую общность. Здесь нет места рефлексии — есть воля к консолидации и экспорту своей версии истории за пределы региона. На этом фоне заявление премьер-министра Армении Никола Пашиняна выглядит более чем симптоматично. Призыв отказаться от «гонки геноцидов» — это не просто смена риторики. Это попытка вывести из общественного поля категорию национальной травмы, которая долгие годы служила основой для консолидации армянства. Но возникает закономерный вопрос: если одна сторона добровольно выходит из этой «гонки», означает ли это, что дистанция просто перестает существовать? Ответ дает реакция из Баку. Практически синхронно с заявлением армянского премьера омбудсмен Азербайджана Сабина Алиева выдвигает требование о признании событий 1918 года геноцидом азербайджанцев, совершенным армянской стороной. И более того — чиновница анонсирует лоббирование этой инициативы на уровне ООН. Это классический пример политической асимметрии. Пока одна сторона снижает градус исторической риторики, стремясь если не забыть, то сделать прошлое менее острым, другая не только сохраняет свой нарратив, но и усиливает его, выводя на глобальный уровень. Отказ от темы не приводит к ее исчезновению — она перехватывается чужими руками. В данном случае армянские власти, демонстрируя стремление к «разрядке», фактически уступают инициативу в вопросах исторической интерпретации своим геополитическим оппонентам. Но история, как известно, не терпит вакуума. Если не заниматься ею самостоятельно, ею займутся другие — и, судя по всему, уже занимаются, выстраивая нарратив, удобный для нового «тюркского мира». В этой логике вопрос о том, чья память окажется сильнее, превращается из моральной дилеммы в сугубо практическую плоскость: кто успеет первым сформировать международное восприятие конфликта, тот и задаст правила игры. И пока одни призывают остановиться в «гонке», их конкуренты даже не думают сбавлять шаг.