Post #1994

Читатель Сталин. О чём рассказал автограф вождя на книге героя-фронтовика А.Лизюкова? С незапамятных времён русская словесность решала судьбы Отечества: была оплотом державы, её духовным воплощением. Либо посреди руин сгинувшей в одночасье империи будоражила злые грёзы Василия Розанова, который осыпал проклятьями нигилистические претензии литературной классики к устройству русской жизни. Случалось, что писательство и впрямь как будто искало себе обвинительного приговора, с готовностью исполняя роль и судии, и подсудимого. Не так ли в веке двадцатом Александр Солженицын обвинял «низвергнувших» державу литературных предшественников в том, в чём преуспел сам?.. У каждой эпохи свои сюжеты и свои уроки этой исторической драмы. У советского ХХ века была Великая Победа. Она формировала литературную память. Она определяла сакральное. Она открывала вечное в злободневном, соединяя времена простым и ясным вопросом: «Может ли писать о войне не знавший её?» Мне самому пришлось отвечать на этот строгий вопрос, оказавшись перед очень трудным выбором, где верность фронтовой, партизанской памяти нашей семьи требовала от меня того, чего не мог дать мой собственный человеческий опыт, напрочь лишённый военной биографии. Именно тогда на выручку мне пришло то, что можно было бы назвать «литературным опосредованием» не прожитой лично тобой жизни. Сначала это была кандидатская диссертация по творчеству Василя Быкова, на защиту которой я посчитал себя вправе выйти только после того, как сам писатель ознакомился с моим прочтением его прозы о Великой Отечественной войне и даже (совершенно неожиданно для меня) откликнулся на труд молодого исследователя очень лестным отзывом, впоследствии подтвердив его неоднократно и публично. Однако даже тогда я и представить не мог себе, что наступит день и час, когда мне, пороху не нюхавшему, придётся давать ответ прямо в некрасовские «Окопы Сталинграда» — комбату Ширяеву, который на последнем рубеже волжской твердыни озадачил своим вопросом не только боевых товарищей, но и грядущий век