Post #2026

«Великий и могучий» по-прежнему могуч Недавно от знакомых пришло сообщение: «Интересную фразу услышал от филолога Петрова: “…язык отличается от диалекта тем, что у языка есть армия”». — Мысль понятна. Язык — явление государственной важности. Государство язык должно не просто защищать, а иметь его в качестве инструмента экспансии. Поскольку к экспансии в той или иной степени стремится всякая страна, просто каждая имеет для этого разные основания и возможности. Но уж какая имеет, та не преми́нет. Третьего дня утвердили «Основы государственной языковой политики»... Теперь русский будет усиленно продвигаться как язык межгосударственного общения в странах СНГ. СНГ, конечно, уже никто не помнит, говорим просто — постсоветское пространство. Вообразите себе ситуацию сколь комичную, столь и распространенную — надо, положим, переговорить киргизу и латышу. Нет, они, конечно, могут долго ерепениться, делать вид, что знают английский, прибегать к помощи электронных средств коммуникации, но предложения через полтора оба поймут, что проще по-русски. Квази-монопольное положение естественно поддерживать, когда преимущество уже получено и утверждено. Вот у русского языка это положение уже имеется, надо его только не потерять. Это естественная монополия, она сформировалась исторически и без всякого сопротивления. Можете называть это империализмом или колониализмом, для здорового человека эти слова никакой отрицательной коннотации не имеют. Учите русский, он вам пригодится. Впрочем, и другие языки учите. Мы, русские, миру открыты». Признаться — зацепило, поневоле пришлось серьезно задуматься. С одной стороны, уже самый первый тезис насчет связи формального статуса речи — и наличия у ее носителей армии (то есть — государственности в широком смысле слова) — как по мне, — отнюдь не абсолютен. Во всяком случае, если учитывать конкретный небольшой промежуток времени, особенно в современную эпоху, — а не несколько веков (а то и тысячелетий) обозримой истории. Взять, например, Великое Княжество Литовское — настоящую «сверхдержаву» Средневековья, по площади сравнимую с остальной Европой, на то время раздерганной, как лоскутное одеяло, на множество не только империй и королевств, но и княжеств, герцогств, графств и прочих вполне себе если не полностью, то частично независимых образований. Пусть даже с учетом того, что значительную часть территории ВКЛ представляли собой фактически почти не контролируемые им пустоши юга современной Украины, так тогда и называемые — «Диким полем». Превратившиеся в окультуренную и цветущую Новороссию лишь во второй половине 18 века — стараниями светлейшего князя Григория Потемкина-Таврического. Так или иначе, но официальным языком этой средневековой сверхдержавы был… западнорусский! Хотя, конечно, литовские диалекты тоже были в ходу, — но больше у, что называется, «простонародья» — да и то разрозненных литовских племен. А языком деловых документов, официальных совещаний, литературы, книгопечатания — после его появления — был именно наш пра-язык. Притом что его этнические носители, включая южно-русских князей, ни собственной государственностью, ни соответственно армиями не обладали. Разве что на уровне вассалов Великого князя — аналога современных губернаторов с их полномочиями. То есть верховная власть находилась у литовских элит, — а культурная у русских. Неудивительно, что история в конце концов все расставила по своим местам — гордые потомки великих литовских князей и их местного аристократического окружения ныне чаще упоминаются в составе унифицированной «Прибалтики», без особого различения с другими «маленькими, но гордыми» эстонцами и латышами. Ну, а назвать литовский язык «мировым» или просто распространенным, сорри за каламбур, не повернется язык даже у самого ярого почитателя «великой литовской государственности».