Post #17739

Лакан сказал о любви, что человек тянется, глядя на лицо другого за прекрасным цветком, но, когда он подносит руку к этому цветку, он видит не цветок, а такую руку, тянущуюся к нему. Налицо - парадокс. Ноль - это тождество и отличие, монизм и дуализм, то и то, ноль тождественен себе, и ноль выражает себя через единицу. У Лахтунова, белое выражает себя через чёрное, чёрное выражает себя через белое в декодировке сигналов. Подобно частотам БПЛА, параметры друг друга сменяют, накладываются друг на друга и выражают себя друг через друга. Всё это напоминает немые диалоги рыб или мемы в сети. Это - одновременно единство божественное и тот раскол, который присутствует на уровне человека, то есть с точки зрения философского психоанализа это суть одно: и единство, и отражение. У Николая Кузанского полнота есть пустота, Бог есть пустота, и Он же есть полнота. У Витгенштейна есть понятие «невысказанное», Станиславский ввёл понятие "подтекст", что потом это перешло в семиотику Лотмана, а нам известно понятие "пауза". Что такое пауза? Это - отсутствие слов, но оно зачастую говорит больше, чем сам спектакль, или, как сказала Цветаева: «Весь поэт держится на одном тире», то есть, - на одном молчании, писатель и актер знают, что такое "поставить тире" так, чтобы захлебнулся зритель или читатель, когда он входит в момент, когда довербальное или довизуальное захватывают его. Если ноль - это пустота и полнота одновременно, то ноль равен себе, равен единице, равен любому числу, равен бесконечности. Ноль есть все, включая тождество и отличие. Доязыковое одновременно выразимо и невыразимо в языке искуссства, который скрывает и передает подтекст, осуществляя эти два движения сразу. Эффект одновременного использования противоположностей называется "метаксис". В живописи Лахтунова присутствуют Ренессанс и барокко вместе, и элементы классицизма, и элементы романтизма - прямая и округлость. У Вёльфрина Ренессанса и барокко как два типа художественного мышления всё время варьируются, повторяются в каждой эпохе, образуя динамичную бинарность: или плоскость, или глубина, или линеарность, или пятно, или тектоника, то есть композиция, или атектоника, или завершённость, или незавершённость и так далее. У Лахтунова есть то и то, как и у Рембрандта: и барочная масса, и округлость импрессионистическая, и постимпрессионистическая размытость, свойственные для барочного мышления, и в то же время - математическая точность Декарта, предполагающая, что мастер рационалистически рассчитывает элементы и помещает их формулу на одной картине. Ван Вей сказал: «Нужно смотреть на картины и слышать стихи, или читать стихи и видеть картины". Тогда это будет идеальное восприятие ауры произведения, о которой писал Вальтер Беньямин. Живопись Лахтунова напоминает стихи особого размера, который называется "полиметрия": когда одно стихотворение написано в разных размерах стиха, например, хорей («Буря мглою небо кроет») перетекает в тонику, а потом - в вольный метр. Это - своего рода джаз, причём это - не только джаз, когда всё пишется вольным метром, когда всё - в цветовом пятне, а именно метаксис: полиметрия — это парадоксальный синтез прямой линии и ввинчивания, марша и джаза. Полиметрия работает резко, на сбивке, - чтобы у тебя в зобу дыхание спёрло, - работает на контрастах. И сбивка здесь - не ошибка, не неловкость, не промах, а специальный прием, двойной код. Гетероморфность присутствует в живописи Лахтунова в виде нарочито эклектического, подчёркнуто эклектического трения, - не потому что это - неряшливость художника, а потому что это - именно сознательный жест сочетания несочетаемого, сочетания классицизма и постмодерна. Поздняя война русского авангарда уловила то, что отдельно не смогли сделать ни сторонники академического искусства, которые через сайнс-арт могут в гиперглобализме продолжать математизировать творчество, ни авангардисты, которые дошли до полной размывки, как, например, у Сислея, в картины "цвета бедра испуганной нимфы". 👇👇👇