Post #17816

Русский поэт и поклонники Канта; жизненное противоречие. София России - против Ratiio Запада: разве, читая Марбургскую школу и предвосхищая глобализм, можно придти к иному? Мне интересно вот что, родные мои: если я читаю студентам (нео)кантианство, мне придется ли отказаться от метафизики Канта? А надо ли? Надо ли отречься от его его веры в Реальный Поступок как в четвертое доказательство Бытия Божьего? Если нет конкретного реального поступка, - нет Бога. Так у нас, в Русском Логосе, со времён Владимира Мономаха, с его Наставлениями детям, заведено. Разве могу я, русский поэт, отринуть метафизику поступка? Конкретного волевого и морального деяния в реальном бытии? Я релевантна - только жизни. Как совместить мне Россию и Кассирера? Пастернак - не смог. Он, ученик и аспирант великого Наторпа, вышел из Марбургской школы и написал "Сестру мою, жизнь", по мотивам одомашнивания смерти у Франциска Ассизского. Гимн чистой любви. Написал в состоянии чистого крымского экстаза после пресыщенности "искусственным интеллектом" германского модерна. Разве не повторяется это ныне? Будь же ты проклят, неолиберальный ИИ! Не о том ли мечтали либеральные демоны, окучивая нас удобным? Или я не права? Камрады, вот слово живой материи Софии от дорого Бориса Леонидовича: *** Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе Расшиблась весенним дождем обо всех, Но люди в брелоках высоко брюзгливы И вежливо жалят, как змеи в овсе. У старших на это свои есть резоны. Бесспорно, бесспорно смешон твой резон, Что в грозу лиловы глаза и газоны И пахнет сырой резедой горизонт. Что в мае, когда поездов расписанье Камышинской веткой читаешь в купе, Оно грандиозней святого писанья И черных от пыли и бурь канапе. Что только нарвется, разлаявшись, тормоз На мирных сельчан в захолустном вине, С матрацев глядят, не моя ли платформа, И солнце, садясь, соболезнует мне. И в третий плеснув, уплывает звоночек Сплошным извиненьем: жалею, не здесь. Под шторку несет обгорающей ночью И рушится степь со ступенек к звезде. Мигая, моргая, но спят где-то сладко, И фата-морганой любимая спит Тем часом, как сердце, плеща по площадкам, Вагонными дверцами сыплет в степи. 1917 г. Спите фата-морганами, родные. Реальность ещё придет. Пустыня Реального.