Post #17879

Мемуары Настала пора. Сказать это. Женщина вроде мальчика не готова никому быть Музой, кроме того, кто сказал ей: "Ты - как поэт - мальчик, - иди за мной, а потом - вместо меня". В первый раз он это сказал в СП, получая первую премию. Второй раз, - толкая меня в спину читать - не чинным людям из Союза, а упоротым от наркоты панкам. Он везде был своим: как Высоцкий. И в академиях, и в подвалах. В третий раз он сказал это в хосписе. Он диагностировал свою смерть до последнего дня. Даже вскрытие черепа он спрогнозировал. Ни вопля. Ни писка. Адские боли. Лимфаденит, наложенный на лейкемию, в лимфе не было живого места. Это и есть СВО. Обезболы не помогали. Боль превзошла предел. Пока он был в ясном уме, глотая ради меня бокал белого, мы простились в метро. Он нарочно вышел на станцию раньше и через закрывающиеся двери прохрипел: - Дальше буду уже не я, Бильченко, сука, дальше - моя смерть и муки, иди за меня, покажи им. Ты - можешь. Только ты и можешь. Юра Крыжановский. Русский поэт. Моя единственная любовь, не заставляющая меня выбирать между небесным духом и земным телом. Мой единственный учитель в литературе, кто был настолько силен, что не просто признал во мне гения, но и продвигал его, сохраняя за собой право Отца и Свиты одновременно. Как ему это удавалось? Это - чистое Реальное, подсознательное как оно есть, любовь в Абсолюте. Мой бедный, гениальный Юрка... Окружённый русскими, с одной стороны, нацистами, с другой, отказавшийся (еврей) уезжать в Израиль (страстная, любовь к Софии, стоял на коленях перед ней на площади в Киеве), - он был ничей. Всю жизнь ждал Софию. Огромный. Лысый. Тяжёлый. Под сто кило. Ему было все равно, как нам в интиме. Он обожествлял поцелуй. У него было до меня тысячи женщин. Он прошел русский официоз. ВГИК, московское кино, обещание славы... Послал на три буквы. Прошел украинский андеграунд. Пьяные компашки вонючих хиппи... Послал на три буквы. Консерваторов послал, либералов послал. Остался собой. На его кухне висели: Юля Тимошенко ("Дурная баба, но я бы её трахнул") и Леонид Брежнев ("СССР - наше всё, застой это хотя бы хранил, хотя бы не разрушил"). То, чем была для него я - женой, дочкой, сестрой, подругой - неописуемо. Огромной силы мужик, позволял, чтобы я, крохотное существо, его била (я выбила ему зубы) и смеялся: "Смотрите, этот маленький гений меня любит!" Так вот, я выбила ему зубы, но он не обиделся, но расставив акценты так, что он валялся у меня в ногах, одновременно считая меня рабыней. Сила - неописуемая. Сила доброты и сила жестокости, Азии и Европы одновременно. Я никого не могу с ним сравнить. Он был вне всех оппозиций. Не Домострой и не подполье. Я не отдам его о память ни духоскрепной России, ни либеральной Украине. Он был везде и нигде. Я готова помнить его. "Бильченко, передай всем, кто будет трахать тебя после: пусть смотрят на меня, я - алкаш, но я - Моцарт, такого больше не будет". Я практически ни разу с ним физически не кончала. Это - иное. Это был союз двух гениев. Двух джедаев на одной сцене. Чистое, повторюсь, Реальное. Как мне теперь привыкнуть к другим мужчинам? Я привыкаю уже 20 почти лет. Не то всё. Вот его стихотворение мне за день до смерти, уже в муках: *** Зашнурую ботинки, Пригублю на дорожку И уйду по тропинке Я бесшумно, как кошка. Боль бухлом не заглушишь: Тяжело жить без кожи… Помяни мою душу И прости, если сможешь.  А это стихотворение вошло в десятки спектаклей: Жру водку и пью вино. Бодун – уже не бодун. Я ваше смотрю Кино – В последнем сижу ряду. Экран, где пестрит вранье. Вещает ведьмак беду. Над падалью – воронье… В последнем сижу ряду. Воистину, не секрет: Мы в разных живем рядах. Последний – всегда запрет, А в первом таится страх. Последний – и есть оплот: Миг трезвости. Боль. Таран… Я – именно тот пилот, Кто врежется в ваш экран! Плюю на любую власть. Казните сто раз подряд. Но вам не дано попасть В мой самый последний ряд. 👇