Post #18492

Ужасающая странность гения: Камю и Лосев, пропасть и небосвод Пожалуй, буду душнить, но те, кто надо, меня поймут. Главное в искусстве (философия - это искусство) - это ужасающая странность. Художника, писателя, философа. Ужасающая странность - это то, что очаровывает и пугает, притягивает и отталкивает одновременно. Ужасающая странность - это парадокс, друг гения: мысль, не равная себе, не совпадающая с собой, не тождественная себе, не линейная, создающая объем. Внутри души гения - мистерия. В ней есть всё: все противоположности, все разности, все отличия. Мистерия не мыслит последовательно, но мыслит здесь и сейчас и - всё и сразу. Давеча защищала от романтиков циника - героя романа Альбера Камю "Посторонний". В цинизме Мерсо больше романтизма, чем в романтикам, но этот романтизм лишён сентиментальности. Мелодрама может быть гениальной, но, если искусство подчинено только мелодраме, оно умирает. Герой Камю чужд всякой мелодраме, и это привлекает и отталкивает. Мерсо слишком хорошо знает цену обществу, где живёт, при этом он не впадает в истерический протест и не выглядит смешным. Он проживает жизнь до конца, ничем себя не прикрывая и не защищая, это - полное не-алиби, честность, не дающая прикрыться окружением. Он уходит в свою пропасть, которую объяснить человеку, ни разу не стоявшему над ней даже во ржи, невозможно. Пропасть - это не любовь, не романтика, не сентиментальность, не душевность. Это - небо, только наоборот. А потом я защищала от циников романтика - фигуру русского философа Алексея Федоровича Лосева. Дескать, как можно одновременно быть учёным, рационалистом, постигать тончайшие глубины языческого мифа и утверждать при этом, что его раздражают непокрытые православными платками головы женщин и мир самодвижущейся материи, в котором нет больше твердого небосвода? Противоречивая мысль - всегда метафорична и недосказана, в конце не не стоит точка, но троеточие, не утверждение, а провокация. Этим она и привлекает. Потому Камю и Лосев - гении. Не потому, что первый воспел убийцу, а второй не знал, как образуются облака. А потому что они НЕ ХОТЕЛИ ЗНАТЬ. Они перешли границы усреднённый культуры, нормы, целесообразности. Уверена, что, если бы в тюрьму к Мерсо пришел не истерический падре, который вопил Мерсо: "Покайтесь, сын мой", - а Алексей Федорович, он бы не читал приговоренному к казни атеисту мораль, а принес бы ему хорошую сигару и столь любимый Мерсо кофе с молоком. И в этом поступке было бы больше Христа, чем в проповеди. И они бы молчали. Мне сейчас немного грустно от того, что люди не понимают таких очевидных вещей, но в целом, как сказал бы Мерсо, безразлично. Даже страшно, что мне стало многое на свете безразлично, но и то, что страшно, - тоже безразлично.