Post #18726

Антон: блуждающий избыток цветаевской истины среди своих и чужих. Рецензия. Жорж Батай, основатель новой (хотя был Рабле) французской эротической литературы, сказал: "Поэзия всегда в некоторой степени противоположна поэзии". Ибо поэзия - не метр, но форма, не форма, но эйдос. И ещё одна батаевская мысль: "Твоему безумию пора уже научиться видеть изнанку всякой известной тебе вещи. Пора тебе перевернуть в глубине души пресный и грустный образ мира". Мужество увидеть собственное бессознательное - это ядро писательской гениальности. Без этого мужества нет литературы, а только буквы и слова, даже изящно написанные. И, конечно, это предельное мужество обладает удивительным умением применять двойную иронию: смеяться над героями трагедии и смеяться над собой смеющимся, тем самым, возвращаясь к трагическому началу сквозь смех Трикстера, сквозь позерство и браваду умного грустного клоуна. Антон Кобец - именно такой писатель, поэт крепкой батаевской (бери выше: пушкинской) закваски. Имеется в виду, что на сегодняшний день он, пожалуй, - единственный для меня на молодой литературной сцене, кто присвоил традицию настолько, что она стала для него не корсетом (жмёт), а лёгким (через нее он дышит). Произошедшее присвоение, или индивидуадизация наследия классики, превратило для этого поэта музейное наследие в способ осуществления внутренней свободы, в достояние его личности - уникальное и единичное целое, перепрошитое в самой глубине субъективности. Только над самым дорогим и трагичным можно смеяться, плача одновременно. Благодаря Антону я заново ощутила интерес к классике, хотя давно ушла в экспериментальные сферы, ибо из его уст классика не выглядит пиджачно, не рядится в галстуки, не даётся в чиновнических костюмах. Это - та самая традиция, которая ещё не родилась: не мрамор, а трава, пробивающаяся сквозь мрамор (так - у Мандельштама). Это - не прошлое, а будущее, не готовый ответ, а немой вопрос к истории души, Родины, мира, Вселенной. Антон - да, человек отличных от меня политических взглядов, но я сейчас настолько далека от политического в социальном смысле этого слова, точнее, уже настолько близка к чисто гражданскому и эстетическому, что означающие мне не мешают. Антон, чье творчество (ямбы с нарочно перебитой лапкой, хореи с родинкой на теле, ломаные ритмы метрик, специально созданные, чтобы искать в традиции щели для авангарда) напоминает мне Цветаеву, которая для меня -критерий и архетип: он - тот единственный, кто подарил ей "розовое платье и не обменял ее на "розовые груды грудей". Это - особого рода экзистенциальная худоба романтика и циника одновременно. И та же неприязнь к мещанству. И тот же трагический, слегка усмехающийся, вселенски сиротский порыв. Сегодня Антон написал текст без рифмы, который тем не менее, читается как точная тектоника (чувство формы - главное в искусстве). Текст о том, как он в качестве неназванного избытка выпадает из рода. Как лишняя единица в обывательском сообществе земных людей, чьи отношения строятся на архетипах и землячестве, могу сказать, что и себя я ощущаю "камчатским медведём на льдине". И не прижиться. И не тщусь. Кавычек не ставлю: знающий да поймет. В общем, друг мой в литературе! Пока ты выиграл в моем турнире на жизнь и смерть у всех, даже у тех, кого я очень сильно люблю: Дружинина, Сергеева, Анички. Цветаевский тип - это не тот, кто рвет ее творчество на части. Это - именно тот, кто способен на дикое в своей боли воспроизведение - через всю букву ранней и поздней Марины - всего её мира: от хтони до выси, от виселицы до креста, от горы Волошина до той Горы в Праге, где Родзевич не сдал духовный экзамен. Мне кажется, мы её поняли. Спасибо, что ты есть, что участвовал в моем камерном вечере в Москве, что пришел ко мне поддержать. Я и мобильный-то швырнула потому, что после нашего дуэта мной овладела некая жажда Медеи: уничтожить весь тот символический порядок, который меня предал. Ты понимаешь... Это - жажда мести, забвения и пустоты, жажда Бога - и сухость во рту. Живи. Твори.