Post #18760

Пришло время вспомнить предков... Сегодня дорогой муж в честь моего деда приготовил мне - под моим частичным руководством - мое любимое блюдо, которым меня пичкали с детства: пюре, жареный лук (его должно быть много) и шкварки. Это - украинское, или, если вам угодно, - малороссийское блюдо, которое до сих пор у меня ассоциируется с абсолютным покоем детства, с Золотым Веком, когда меня не обижали или, когда за мою честь заступался кто-то Большой и Сильный (дед до конца жизни был очень стройным и занимался боксом). Итак, мой дед. Никакой художественной литературы. При этом - никакого быдлячества. Жлобом он не был. У нас вообще в семье никто (кроме меня) не матерился: был запрет даже на арго. Никто (кроме меня) много не пил. "Пьянством" "Ванюши" считались двести грамм коньяка с задержкой на работе на один час. На второй бабушка его искала на мотоциклетах с пулеметами и за задержку получала сумку с продуктами и обязательно новые одежды ("Нелли, я заработал на куртку, а не просто так сидел"). Это не ложь. Это был такой человек. Свою жену он любил безумно 52 года. За это время всего раз он в присутствии бабушки начал кокетничать с другой. На следующий день бабушку забрали с острым холицеститом, дед сидел у кровати и плакал: "Неллюся, это я виноват, я ведьме улыбался". Таких людей больше нет. Наверное, поэтому я так и осталась подростком: когда я вижу внутреннюю грязь человека под маской снобизма, я подчёркнуто грубо бравирую, хотя в душе - чиста. Не люблю лицемерия, похвальбы напоказ и дешёвых понтов. У нас дома царила стерильная чистота, пока не слегли они от рака, оба. Четвертый реактор - отголосок всей семьи. От катастрофы не прятались, не жлобились на доброту и самоотверженность. Высшим ругательством у нас дома считалось слово "жлоб". Я не знаю, возможно, это - высокомерие, но у нас считалось, что торговать - стыдно. Стыдно также верить во что-то земное. Я не могу вам это передать. Дед не боялся контактов с трупом. Бабушка умерла на моих глазах, я закрыла ей глаза, потом отошла. Слишком стало страшно. Но я не отвела глаз. Смерть - жизнь. И я после контакта с ее телом написала хорошие стихи. Так работает мужество. Не адреналиновое, а реальное. Дед же поднял труп бабушки и носил по палате, приговаривая: "Маленькая моя". Маленькая моя... Я никогда не забуду такой Любви. Потом дел пошел с офицером (дед был полковником) стрелять в тир. В тот же день вечер он стрелял. И попадал почти всё время. Такая воля. Бабушка... Нечто тоже - противное жлобству, мещанству, - но с другой стороны. Дед был, понимаете, коммунистом: выходец из глубокой деревни, он стал сразу военным, минуя категорию мещан. Деда сотворил прямой честный большевизм, а не буржуазия. Мы вообще не имели отношения ни к провинции, ни к буржуазии. Мне эти классы - чужды. Мы жили или в гарнизоне на Сахалине, или в Киеве. Между ними была только Галиция, и то, реально, бабушка хотела жить только в копии Европы, а на Германию у неё не хватило связей по распределению. Бабушка - диссидент. Так она себя назвала. Ну, простите, либералом была моя бабушка. Всю жизнь провела в Галиции - окраине Польши. Украинцев ещё не было: Нелли общалась с местной шляхтой и с партийной верхушкой КП, перед которыми она гордо читала... Ну, Солженицына. Дед говорил: это же - воздух в платье, ее надо носить на руках. Бабушка (тоже, очень худая, до самой смерти, мне передалась их поджарость) считала себя избранной. Над ней всегда насмехались толстые местечковые тетки. Она первая надела брюки и шляпу. Привила мне Цветаеву и феминизм. Отсюда - культивируемая у нас в семье ненависть к телкам. Ну, простите. Итак, бабушка - узник Освенцима по фигуре, до 30 лет это недоразумение весило 40 кило, читало книги о монархах Русской Империи, перебирало письма расстрелянного белого отца и белого же её деда. А дед мой, муж ее, был членом компартии. В ответ на просьбу туда вступить, бабуля сказала: "Господа, товарищи, я глупа, я вам всю политику завалю". Ей простили, все знали, как она умна. Дед был силен в хирургии, я же говорю: он не боялся контакта с телом. Бабушка - нет. Руки у неё дрожали.