Post #18799

Эссе по истории текста "Мне нравится..." Марины Ивановны Цветаевой Если излагать биографию Марины Цветаевой не на абсолютно ханжеском языке герменевтиков, при помощи которых эти клерикальные лицемеры пытаются оправдать собственное невротическое эдипальное фарисейство, а по факту, - то было так. Маврикий Минц, который предпочел мирный уют с Асей, и Константин Родзевич, который отказался от Марины после того, как она отказала ему в "нормальной семье", - ЭТО ПРОСТО ЖЛОБЫ. Не ищите никакой скрытой начинки в них. Не ищите тайного содержания, которое оправдывало бы их поведение. Нет ничего, кроме эгоизма, страха и бегства от своей же любви. Эти мужчины просто напуганы. Если мужчина эстетически восхищается одной женщиной, но для жизни предпочитают другую, это значит только одно: он боится ту, другую женщину, и не уважает первую. Та, что как поэт вызывает в нем бурю чувств, пугает его, как мальчика пугает превосходящая его мать. И тогда такой мужчина сознательно бежит от подлинного бытия в удобный бытовой мирок, где любую мягкую телку, с которой на четверку приемлемо в постели, можно идеализировать в качестве светоча благоразумия. Только лицемер может утверждать, что предпочтение обычной женщины перед великой - это предпочтение души перед абстракцией. По факту - это предпочтение душонки перед телом. Потому что искусство - это тело. Самое страстное тело - и есть предельный дух. Та, что вызывает такие муки духа, - это и есть лучшая телесно. Мужчина, бегущий от великой харизматичной, пусть и некрасивой женщины, - это великий импотент духа и такой же великий импотент своего же тела. Он предпочитает среднюю мораль и среднее же влечение. Тело в миссионерской позе и дух в той же позе. Не надо тешить себя иллюзиями. Дело не в том, что Цветаева - мужеподобна, жестока, истерична, некрасива. Дело в том, что мужчина, который по ней тоскует, не в силах выдержать реальной глубины чувств. Потому он, в качестве слабака, предпочитает мелкое безопасное либидо под видом брака. Уютного и пошленького. Ему так привычнее: мужичка воспитали в качестве инструмента в руках женской сильной воли, женской мягкой силы, которой Марина как женщина-поэт не то, что не могла, а не хотела обладать, требуя абсолютной верности. Маврикий и Константин не понимали одного: поэт не разделяет себя как бытие (странное, бурное, существование в искусстве) и себя как быт и сущее (мещанскую жизнь). В повседневной мещанской жизни он ведёт себя, как в искусстве: странно, страшно, глубоко и непонятно. Нет никакого "эксцентризма", никакой показухи: поэт Цветаева живёт в быту, как в бытии, подобно тому, как живут дети или юродивые. . Цветаеву ценил только её венчанный муж. Этим и объясняется ее трагический приезд в СССР. Марина Ивановна отлично понимала, что Эфрон, не будучи гением, понимал, что живёт с гением, для которого нет нормы: или верх, или низ, или уничижение, или гордыня, - но только не мещанское раболепие. И Эфрону это нравилось. Потому она и была с ним. Поверьте, мы, поэты, такими не становимся, мы такими - рождаемся. Потому нам, в принципе, - приемлемо, если наши мужчины считают нас музами, а своих дам - тёлками. Мы ценим только честность. Хотя бы честность. А не глупую болтовню, что семья - отдельно, а эстетический восторг - отдельно. Этим вы, мужчины, обижаете и нас, и своих жён. Можно не выбирать Цветаеву. Но не надо идеализировать ни себя, ни причины своего отказа. Причина отказа от нас одна - невыносимость подлинного бытия: как в абсолютном сексе, так и в абсолютном духе. Тем более, если женщина - доминант. Можно выбирать телок, но надо хотя бы это признавать, а не идеализировать банальное либидонозное желание Эдипа обрести покой.