Post #18959

Потрясение, которое вызывает у меня Антонен Арто, - неописуемо. Всю жизнь у меня, как у Марины Цветаевой с вахтанговцами, были споры с режиссерами по поводу манеры чтения. Классические режиссеры учили меня рациональной неспешной отчётливой повествовательной манере: тихому, хорошо поставленному, голосу, передающему сознательно вложенные смыслы. Голосу эпического пересказчика драматурга. Я пыталась до коллег донести, что поэт на сцене - это медиум, маг, жрец: он не передаёт смыслы и значения слов, он вообще не думает о них, но воплощает некий доязыковой болевой крик, невыразимый звериный рык, живую интонацию погружения в само музыкальное звучание текста, его нерв и напряжение, которое предшествует словам и указывает на глубинный опыт подсознательного, на религиозное погружение, родственное экстазу древнего магического ритуала, медитации, молитве. Такая манера производит шок, наносит удар, осуществляет выброс слушателя и зрителя из обыденного мышления. Арто называет классическую артикуляцию манерой лавочников, этих детей театра западной мещанской драмы. Вместо нее он предлагает сделать режиссуру метафизической, то есть, телесной и волшебной одновременно, предметной и мистериальной, где слово есть знак, а знак есть тело, безумие, вопль. Больше поэта не заставишь читать, как актер: наоборот, актер может читать, как поэт. Как жаль, что мне не попался такой режиссер: я бы меньше ломала микрофонов на сценах. Говорят, актрисы не могли работать с Арто: они не постигали сверхзадачи. Теперь я понимаю, почему Борис Драгилёв буквально требовал у музыканта в треке к фильму по моим стихам нарушить микс саунда и голоса и полностью оголить мой хриплый крик.