Post #19057

Что роднит режиссера с поэтом и отличает их обоих от драматурга и философа Наша беда состоит в том, что мы живём в отражениях. Мысль должна отражать предмет, слово - мысль, а образ или жест должны непременно отражать слово. На самом деле никто никому ничего не должен. Предметы, мысли, знаки, вещи, слова, имена, символы, жесты, движения, тело, дух - всё это одновременно, едино, самодостаточно, всё это - полнота и пустота. Классическое искусство гибнет от линейности, от мании отражения. Отражение - это мимезис, стиль мышления для возвышенных мещан. Например, в кино или театре считается, что режиссер должен идти за драматургом или автором сценария, а автор синопсиса - за фантазиями и травмами в своей голове, за собственными мыслями и воспоминаниями, привязанными к людям и вещам. Драматург работает, как классический философ: разумом и головой, отражениями мира в своем сознании, которое интересно только ему самому. Так академизм убивает все живое. Сначала происходит событие, потом оно осмысливается, потом мысль облекается в сценарий, а потом постановщик должен обязательно передать эту мысль. Писатель или сценарист буквально заставляет постановщика отвечать на вопрос "что", а не "как", на вопрос о передаче содержания, а не об игре формы, которая есть единственное подлинное содержание. На самом деле мысль - это не тело предмета, знак - это не тело мысли, а жест - это не тело знака. Вещь, звук, образ, физическое действие и слово - это равные герои действа, причем, слово не отвечает на вопрос "что" (не несёт смысл), а отвечает на вопрос "как". Слова: кричат, плачут, всхлипывают, хрипят, фыркают, голосят, ранят, режут, шепчут, сбиваются в стаи, как птицы, разливаются, как ртуть, отблескивают, как золото, трутся друг о друга фонемами и морфемами, делают больно, вызывают шок, повергают в пустоту. Классический писатель, сценарист, драматург - это пересказчик. А пересказчик - это комментатор смысла. Подобно лавочнику, он пытается обуздать режиссера, чтобы продать обществу свои смыслы, послания и концепции. Это никому не надо, это убивает искусство, лишая слово способности быть самодостаточным телом. О чувственной природе слова знает только поэт. Он тоже, когда пишет, не думает, "что", а думает "как". Поэт никогда не передаёт свои мысли, он играет с языком, живёт языком, транслируя доязыковое: не саму поэзию, а поэтическую стихию, смутное поэтическое чувство, необузданное и великое, волшебное и смешное, смертельное и постыдное. Это чувство называется "поэзис". Поэзис как единство знака и вещи всегда берется с мимезисом как мыслью и образом. Приобщение к метафизике предельно чувственной и одновременно предельно абстрактной стихии поэзиса роднит режиссера и поэта. И тот, и тот интересуются не содержанием, а формой, понимая, что именно форма является прямым выходом на самое дно самого глубокого смысла. Расположить предметы в пространстве - говорить физическим языком - всё равно, что расположить слова в пространстве поэзии, играть звуками. Академические стихи - унылы, потому что лишены физического языка. Торкает только физический язык, в том числе, слова: такой язык, подобно игле, прокалывает череп и бьёт по подсознательному. Потому я и люблю больше новую философию: в ней больше искусства, театра, кино, поэзии, режиссуры, постановки. Из нее уходят рациональность и линейность, насилие смыслов над вещами и именами.