Post #19111

Иконоборчество, Кенозис, Воскресение: пасхальная заметка. Сегодня под тяжким влиянием Юлиуса Эволы (выполняю заказ коллег по Академии - сделать критический научный разбор творчества) и не менее тяжким впечатлением о лекции про Эволу у Дугина (лекция, надобно сказать, - гениальна, как все уникальное, что делает АГ в толкованиях истории философии(, я невольно обратилась к левому богословию. И, вот, я опять читаю христианских коммунистов (для христиан они слишком еретичны, для коммунистов - недостаточно атеистичеы: они вне догм), и понимаю, насколько легче становится дышать. Человеку хотя бы надо дышать: это минимум человечности, который мы можем себе позволить. Если человека душат рынок, государство, партия или миф, уходить надо сразу от всего: либерализма, социализма, консерватизма и традиционализма. Для меня это и есть своего рода Распятие и Воскресение. Вообще для меня Воскресение - это выстрел в себя со стороны Бога, когда слово стало плотью, а плоть была удалена. Мир вещей является реальным, пока вещи не становится идолами. Мир вещей прекрасен, если не превращать их путем ложных имён в воображаемые образы и предметы культа. Все, что из Вещи превращается в воображаемую реальность, не важно, горизонтальный мир ли это предметов, или вертикальный мир идей, всё есть духота. Душат не идеи и не предметы сами по себе - душны идеологии. С коллегами зашла речь об иконоборчество, которое выглядит монструозно. Я мысленно сравнила это с реформами Эхнатона, или петровскими, или Реформацией, но это - больше, чем удаление избыточной стоимости, которую стягивала на себя церковь. В иконоборчестве, как и в феномене Петра, я вижу искривленное политикой отражение вечной борьбы Логоса с Мифом, субъекта - с традицией. Если хотите: Запада с Востоком, но это очень брутальное обобщение. Проще сказать: всякий раз, когда рождается личность, умирает мир воображаемых вещей. Чтобы хотя бы как-то адекватно воспринимать Эволу, вне той агрессии, которую несёт для меня языческий мир правых, а именно в эстетической оптике Борхеса или Маркеса, его, Эволу, надо было чем-то уравновесить. И я пересмотрела свои любимые тексты Жижека. Речь идёт о "Монструозности" Христа" и "Карлике и кукле". Теология атеиста Жижека - это для меня и есть Воскресение в его аутентичном смысле. Для меня это - повествование о личности, об одиноком голосе человека в мире идеологий. Интуитивно я ощущала, что за всем безобразным культурным фасадом иконоборчества, явно попахивающего святотатством и луддизмом, как пахнет, впрочем, всякий фундаментализм, кроется ВОЗВРАЩЕНИЕ К ИСТОКУ ХРИСТИАНСКОЙ ИСТИНЫ. Да, искаженное, жестокое, но возвращение. Поясню свою оптику. Мир христианства по мере течения истории стал языческим заколдованным лесом, пространством крайне феминного (домашнего, мещанского) фетишизма. Магия византийских императоров вперемежку с культом икон стала напоминать Эрос Первого Рима. Христа больше не было, и ещё раз Воскресать Бог не может, чтобы спасти этот мир Воображаемого, мир захлестнувшегося вокруг себя в три оборота стареющего мифа, утратившего, впрочем, и первичные черты лосевского чуда, потому что мир - это история, имя и чудо, то есть, некая кантианская Вещь, а не эмпирическая реальность обожествляемых предметностей. Если хотите - миф - это Христос, который реален. Слово стало плотью, и плоть была удалена во имя человека. И, вот, что я думаю. Упразднение идолопоклонства (а вместе с ним и женской церковной истерии) - это нож хирурга, радикальный жест прямого действия, который уничтожает идола. Бог умер, на его месте образовалась пустота, которую тут же заполнил возвышенный объект желания (фетиш, вещь с маленькой буквы, предмет). Когда умирает Вещь (ноумен, Das Ding), рождается вещь (Das Man). На смену причины желания как Реального приходит объект наслаждения, вечный регилиозный "жуйсонс". Там, где больше нет Агапе, вновь и вновь рециклирует Эрос.