Post #19112

Бог не может быть дистанциированным внешним объектом, изображением, картинкой. Иконоборчество оголяет пустоту кенозиса, где больше нет иерархий и корпораций. Так рождается agape. Это - универсальное эгалитарное мужское братство между членами сообщества, которые понимают, что Бог умер, это мы его умертвили. И связывает нас отныне только низовая солидарность, подобная военной или коммунистической. Это жёстко звучит, но иконоборчество того периода было жестом мужского против женского в религии, Шивы против Пракрити, духа против материи, уплотненной до уровня предмета и подернутой Воображаемым (прелестью, эстетикой внешнего и осязаемого). Любовь не может быть преклонением. Она есть Свобода и Святой Дух. Она есть прямое гражданское действие свидетельства. Реформация,в силу латинской несдержанности разума вообще, просто показала это уродливо, но сути это не меняет. Политическое искажение идеи ещё ничего не говорит о самой идее. Икона как самодостаточный предмет святости ничего не значит. Можно целовать иконы и под их эгидой убивать ближнего. Христианство - это ближний, уязвимое тело другого человека, а не обращ, изображение или предмет. Это банальные вещи, но именно овеществление, простите мне игру слов, сделало кенозис консервативной имперской банальностью Константинопольской спеси. Человек цепляется за образ, потому что боится встретиться с ужасающей пустотой убитого им Бога или с божественной бесконечностью. Гагарин летит ко Христу: в этой штуке имеется огромная философская правда. Радикальная вырубка Эхнатоном саисского жречества, радикальная вырубка Петром Святой Руси, радикальная вырубка Лютером католических таинств, радикальная вырубка иконопочитания как магии - это не плохо и не хорошо. Это в определенный момент в истории рождается Нулевой Субъект Кенозиса - голый Бог на кресте, без празднеств, чистый черный квадрат Малевича. Если взгляду больше нельзя зацепиться за образ, ему остаётся только посмотреть на ближнего во всей его смертности, конечности, наготе и справедливости. Иконоборчество - это не уничтожение святынь, это переход от фетиша к Богу. Это все равно, что на Пасху пойти не в храм - бить поклоны своей праведности, а у подыхающему от болезни ближнему. Немногие поймут меня. Моральный императив Канта - жесток, потому что требует любви к Богу без явлений, опор, предметов и доказательств. Не имеют значения для веры ни огонь, ни ошибки в речи патриарха. Вне магических декораций человек видит человека, и тогда воскресает Бог. Увы, революция, будь то коммунизм или Реформация, реформы Петра или Эхнатона, не могут вовремя остановиться и вместо братства романтиков начинают жесточайшую прагматику террора в ля Троцкий против баб в платках. Это - теневая сторона любой Антигоны, любого Агапе. Мы слишком несовершенны. Нас убивали государство, традиция, партия или рынок. Современный капитализм превратился в глубоко языческий зачарованный лес, где функции фетишей и капищ выполняют рекламные образы, логотипы и бренды. В экономике переживаний мы покупаем не товары, а иконы стиля - символы свободы, счастья или освобождения. Мы приобретаем ложные символы причастности к бытию, давно умершему на кресте. Вырубка рекламного леса сегодня - это демистификация нового язычества, которое организовало распрю левых с правами, правых с левыми, тех и других ч либералами и т.д. Мы относимся к другим людям так, как будто не было обнуляющей жертвы Христа: по законам кармы и воздаяния, преступления и наказания, Господина и Раба. Мир в Пустоте Голгофы вынести никто не может. От него заслоняюся новой магией, новыми иконами, новыми женщинами, совмещающими платки и чулки, крест и трусы. Речь, конечно, не идёт о новой коммунистической революции или новом фундаментализме. Речь идёт о том, чтобы видеть ближнего, а не образ, и видеть образ, а не культовый предмет.