Post #19194

Даже мотив "Крейцеровой сонаты" здесь звучит как пародия на запрещённую силу музыки, силу страсти, силу вытесненной чувственности. Мало кто замечает, что теракты (как и у Бертолуччи в его "Мечтателях") сопровождают весь сюжет фильма, как некий незримый, но ужасающий, фон, который, будучи тоже вытесненным, возвращается и организует ход истории. Вытесненное возвращается. И всегда - в виде катастрофы. Униженное женское возвращается в виде бытового скандала (герой избивает не Кончиту, а себя самого, нечто, с чем он в себе не может справиться: Кончита - это не его Воображаемое, а его Реальное, задернутое иллюзией). Униженное политическое возвращается в виде террора радикалов (общество не может справиться с левыми группами из "Армии Иисуса" - типичного боевого братства крайних коммунистов). Медея, Кончита, Антигона, Христос, Революция, Истина, Женщина, Простыня, Кровь - вот те точки Реального, которое прорывается сквозь покров общества welfare. И крайним пределом этого Реального, скрытого камерой-обскура от самовлюблённых глаз нашнгш невротического героя, является любовь как истерия, трагедия и комедия одновременно, которая типичному эдипальному невротику Матье - скованному герою европейской драмы - невыносима. Он понимает чопорного Христа католического консерватизма в виде фигуры Символического (церкви, или матери героини, которая охотно продает тело дочери), но не живого боевого Христа нового универсального эгалитарного братства, готового рушить старый мир к чертям. Фильм не является историей Воображаемого. Он является страшной и глумливой прогностикой прихода Реального, трангрессии, прорыва наружу катастрофы запрещённого подсознательного, взорвавшегося в конце в виде бомбы. Выхода всего темного, хронического, женского, всего жаждущего страсти и справедливости, а не похоти, скрытой за возвышенными фразами. Революция хочет предельного желания, Кончита выступает не первопричиной, убитой Вещью, предвестником реанимации пустоты и мифа одновременно, подобных театру тошноты Арто. И фильм говорит нам не о любовной истории, а чем-то гораздо более провокативном и трагическом. И видно это сразу, по его форме: слову, знаку и предмету в кадре. Мы возвращаемся к форме, когда терпим кризис интерпретации. Фильм показывает мир как революционную ситуацию: низы не хотят (Женское), верхи не могут (Мужское).