Post #19246

"Короля делает свитер": рецензия на один странный спектакль о юморе, смерти и власти. Извините, что я начинаю рецензию на спектакль "Короля делает свитер", который поставил известный актер Борис Драгилёв, неожиданной благодарностью тебе, мой друг и коллега Алексей Салтыков, за великолепную фотосессию в духе стадии зеркала Жака Лакана. Не могла не принарядиться на премьеру спектакля моего замечательного современника. Не могла не сыграть в психоаналитический бег по замкнутому кругу за собственными двойниками. А теперь - к делу. Луи Марен, французский философ и семиотик, учитель Жана Франсуа Лиотара, написал великолепный текст о Людовике XIV и Версальском дворце - "Портрет короля". В этой книге говорится о том, что знаменитый классицистический французский парк отражается в глазе короля, а король отражается в нем. Это значит, что короля делает свита: атрибуты могущества как знаки порождают значения власти, обеспечивающие королю - нагому, слабому и больному человеку, человек смертному, - его бессмертие в истории как воображаемую реальность. Короля нет: король - это Символическое и Возвышенное, рождающееся из лести, казни и похвалы. Правитель как субъект идеологии - пустое означающее, подобное героине фильма Луиса Бунюэля "Этот смутный объект желания". Мы наделяем это означающее собственными страхами и надеждами, фантазмами и драйвами, ужасом и восторгом, отвращением и поклонением. Король, вождь, император - это симулякр, знак знака, собственная двойная интерпретация в буклете метафор государства, в наборе драгоценностей из бесчисленных сокровищниц внешних символических маркеров Отца Народа. Но, стоит оголить короля (а король-то - голый!), и выясняется, что любой Людовик - попросту старый больной человек, цепляющиеся за комплименты, как за компенсаторы внутренней неуверенности. Просто - травмированный человек. И этот человек - устал - и хочет семейной тихой любви, боясь себе в этом признаться, ибо любой невротический догматик боится настоящего чувства и прячется от нехватки. Именно поэтому выступивший сегодня в качестве режиссера Борис Драгилёв рассказывает нам, что происходит с таким расколотым субъектом, как шекспировский король Лир, в момент обнажения, снятия всех атрибутов и означающих. Сначала - растерянность, страх вакуума, ужас перед пустотой. Затем - осознание и принятие, перекидывание через бездну моста. Было бы в спектакле - только это, мы бы имели чистого Шекспира. Но Борис пошел дальше и решил превратить трагедию - в фарс, в бурлеск, в гротеск, в балаган, в буфонаду. Тот, кто не понимает великой очистительной функции смеха, вряд ли осознает, зачем это делается. Милан Кундера сказал: в день, когда Панург не сможет рассмешить, наступит полная победа фашизма по всей земле. Антонен Арто сказал: юмористическая поэзия - это и есть настоящая поэзия, крик театра, его сакральный ужас, его священная чистая тошнота, его стихия и его смертное страдающее тело. Жорж Батай же сказал примерно следующее: наше умение смеяться над трагедией, героями которой являемся мы сами, - это наше умение смеяться над самими собой смеющимися, то есть, - это неизбежное диалектическое, возвращение к самой трагедии, но на новом витке, когда смерть перестает быть пафосным героическим клише, а фатальный риск становится комическим, отчаянным в своем комизме, избыточным наслаждением. Роль смеха как спутника дионисийской трагедии очень хорошо понимают на войне. Недаром к Борису пришли и бывшие военные. Именно смех над смехом делает для нас традицию Символического и Возвышенного своей, домашней, интимной, неотъемлемой. Именно таким одомашненным и родным выглядит мир Шекспира в режиссерской постановке Бориса Драгилева, переводящей абстрактную метафизику былых эпох в бытовую потасовку, в щемящее состояние современности, в нечто, что происходит с каждым. Смеются только над родным. Классика не выживает, как сказал Арто, если становится музеем. Классика - не питерский камень, как повторял Мандельштам, а пробивающаяся сквозь него хилая, но упрямая, зелёная молодая травка.