Post #19247

Борис живёт классикой в оптике юмора как трагикомического, что делает классику интимной экзистенцией - минуткой, открытой вечности. И потешной. И трогательной. И священной. И бытовой. Любовь - это состояние, при котором разнице между низменным и сакральным становится не важна, ибо Корделия - эта жгучая смесь преданной Антигоны и язвительной Медеи - любит в любимом человеке все: и как он сморкается, и как он молится. Потому любовь не льстит. Любовь насмехается над любимым, переводя его из режима идеализации в режим сострадания и принятия. Истинная комедия - выше трагедии. Умеющий написать комедию, напишет и трагедию, не умеющий же шутить сделает трагедию скучной. Сны в летнюю ночь рождаются от комического эффекта трагической, то есть, - настоящей любви. А всё настоящее, подлинное, Реальное, полное страстей есть, тем не менее, великая Пустота, ибо за каждым многообразием вещизма и вкусовщины Кустурицы, Арто или Феллини прячется страшный черный квадрат Малевича: голый свитер самости, взятый в качестве единственной кожи, жалкого, но стойкого, эпидермического плаща. Актеры у Бориса играли в коже смерти - в мусорных пакетах. Они и были той самой либидинальной пленкой, той яблочной кожурой над раскаленным хаосом, которая давно трещит по швам, шуршит и царапается, надрывая границу между смехом Рабле и криком Мунка. Король обретает самость, осуществляя прыжок к Богу из пустоты, без опоры на свиту, но исключительно в свитере совести.