Post #19266

Куросава. Ран. Лир. Когда ты сталкиваешься с чем-то по-настоящему великим и прекрасным, с чем-то, абсолютно совершенным и по форме, и по содержанию, сказать становится абсолютно нечего, кроме одного: это великолепие находится за пределами нашего языка. Дзидай-гэки Акиры Куросавы "Ран" (яп. "хаос", "смута"), вышедший в свет в 1985 году, считается жемчужиной так называемого "неошекспиризма" (истории постановок Шекспира в мировой культуре, включая те, что предполагают изменение аутентичного кода в новом контексте). Впрочем, несмотря на то, что Куросава, сопоставляя классический образ шекспировского Лира со средневековым японским даймё Мото Мотонари (конец 15 - начало 16 вв.), десять лет проводит в библиотеках и архивах, самолично делая прекрасные картины к своему будущему фильму, осуществленное им включение европейской трагедии в традиционный японский контекст костюмированной исторической драмы никоим образом не принижает самого Шекспира. Мотонари связан для Куросавы с тривиальной легендой о трёх стрелах, которые можно сломать по отдельности, но нельзя пучком. Психологическую деконструкцию этой легенды и осуществил Куросава, сказав: "Когда я прочитал, что три стрелы вместе - непобедимы, это перестало быть правдой для меня. Я начал сомневаться, следовательно, мыслить: дом богател, а сыновья были смелыми. А что, если у этого выдающегося человека были плохие сыновья?» (“When I read that three arrows together are invincible, that’s not true. I started doubting, and that’s when I started thinking: the house was prosperous and the sons were courageous. What if this fascinating man had bad sons?” (цит. по: Peary, 1986; перевод мой - авт.). То есть, Куросава своей абсолютной смелостью, на которые способны только титаны искусства, перевернул историю: по хроникам, Мотонари был успешным правителем, жившим вдалеке от Киото и разделившим царство между тремя сыновьями. Впрочем, в эпоху его правления ничего примечательного не произошло, что и насторожило пылкого и пытливого режиссера, способного мыслить в состоянии отстранения от узнаваемой реальности, вне стереотипов и стандартов, в режиме странности и чуда. Благодаря этой чудесной способности сближение Куросавы с Шекспиром стало не жалкой культурной адаптацией, а слиянием гениев и титанов духа: усилиями гениальной личности Куросавы перепрочтение Шекспира лишено пошлой формы "диалога культур", которым сегодня называют любое изнасилование первоисточника или его читающего в пользу фантазий власти или самого чтеца, но представляет собой нечто, созвучное конгениальному переводу: Рильке - Цветаевой или Гете - Пастернаком. От Востока Куросава берет статику сцен и эпический размах, коллективизм, преданность, Империю, былинную широту происходящего, плоскость равнин и остроту гор. От Запада Куросава берет динамику чувств, личный лиризм, внимание к индивидуальности, психологизм, драматический конфликт, небо медитации как небо Аустерлица, муки совести и покаяние. Нет только Европы или только Японии, только горизонтали мифа или только вертикали драмы: в подлинной трагедии, которой предстает это кино, есть всё и сразу: от бесконечной панорамы истории, обращённой в вечность, до индивидуального взмаха руки шута у трона короля или поскальзывания на скале ноги слепого, выпускающего из рук в ущелье икону Будды в знак того, что в процессе войн за власть и в непрерывной жажде смерти как источника наслаждения люди потеряли Бога. Конечно же, семиотический треугольник "Лир - Шут - Корделия" является классическим, но Куросава заставил взглянуть на него ещё глубже. Когда мы кого-то любим по-настоящему, мы не боимся критиковать его и говорить ему правду о его слабостях. Когда мы любим человека, мы можем подтрунивать над ним, потому что он нам дорог. Когда мы любим Родину, мы можем высмеивать глупость ее чиновников. Когда мы любим традицию, нам претят официальные скучные формы её интерпретации и т.д. Любя Бога, мы нередко вступаем в конфликт с церковью.