Post #19373

В запрете на наслаждение есть нечто глубоко человечное, грешное и даже гуманное. Запрет указывает нам на саму возможность наслаждения и регулирует к нему частичный доступ, побуждая нас наслаждаться запретным плодом тайно и дозированно. Когда нам велят страдать, а не радоваться, радость кажется особенно полной и многогранной. Зачастую грешить и радоваться запрещают те, кто знает вкус жизни, кто способен грешить и радоваться. В приказе же наслаждаться содержится что-то по-настоящему страшное и жестокое, потому что он не оставляет выхода. Такой приказ - радоваться насильно, - блокирует саму радость и делает невозможным наслаждение как таковое. Если тебе хорошо, совесть ещё может вынудить тебя страдать, но, если тебе плохо, ты страдаешь, а тебя заставляют радоваться искусственно, - это всё равно, что принуждать танцевать на раненых ногах, это - пытка радостью. Как правило, наслаждаться жизнью принуждают люди, давно потерявшие эту способность и ощущающие непрерывную боль. Именно поэтому в консервативных обществах, которые велят слушаться, быть либералом по-своему проще, чем в обществах гедонистической демократии быть аскетом или традиционалистом. Добродушный церковник - смешон, но менее страшен, чем страдающий гедонист. Запрет на наслаждение - это отцеубийство. Приказ наслаждаться - это матереубийство. Отцеубийство - это всегда установление Закона, который запрещает убивать и прелюбодействовать. Сыновья убили старый символический порядок, сыновья испугались природы, покаялись и установили новый порядок. Всё ясно и понятно. Матереубийство - это всегда воздвижение на месте Закона Сверх-Я, которое требует от нас убивать и прелюбодействовать. Сыновья убили не символический порядок, а саму природу, саму почву, саму возможность наслаждаться жизнью и смертью, даруемую только Женским, которое не делает разницы между жизнью и смертью, мигом и вечностью. Если убит не закон, а выхолощена сама кровь, с ее страстью, страданием и весельем, одинаково значимыми с точки зрения настоящего наслаждения (боль и радость равны), остаётся тотальная пустота, над которой воздвигается ледяная вершина абстрактного надуманного удовольствия, машина по генерации искусственной радости.