Post #114

«Прага января» Какая нынче у сердца погода? Не слишком тепло, не излишне солнечно, местами ветрено. Немноголюдно… Некоторые улицы пусты. (Дворник подметает время) (Повсюду слепые следы) По дороге памяти, увлеченный и увлекаемый, каждым шагом становишься легче, светлее, невыносимее… И миниатюрный город вырастает в лабиринт пересечений, узлов, разрывов. Пропадает то, чего нет. В лучах раненного заката горит синагога. Позже… Прежде, кровью горячей вина запить аппетит. Пахнет одновременно осенью и весной, цветением и гнилью. День прозрачен. На каменной мостовой стук копыт и металический звон бронзовых статуй. На площади запечатлевают уход неуловимого. Дельцы торгуют безделушками. Фотографируют - неотразимые, уязвимые - фотографируются. И так, как, ничего не ново под Луной, поменявшись ролями, на фотографии предстают всё те же забальзамированные мумии, только в другом наряде, поменявшись местами. С фотографии пропало Лицо. Гримаска. Дальше, с непреклонностью трамвая… Дорогу чинили, сверлили, и сыпались искры, а взгляды скрипели… В женщинах ищут похищенные ими свирели. Лестница в небо, или спуск в средостение? De profundis. Tiefe Melodie. Воскресенье. На вершине возвышенности топорщится башенка, вырастая из-под земли и врастая всей собой в пейзаж, заполняя пустоту взятого взаймы сопротивления инородного. Полдень застыл в оцепенении. В ногах гудит сладостное чувство легкого изнеможения, когда долго нельзя, а затем уже можно. И было слово? Тишина вокруг себя собирала дома. Молчаливые долгожители, хотели они того, или нет, выставлены фасадом на обозрение, иные из них были приветливы, другие отталкивали своей наружностью… Выкрашеные всевозможными оттенками нежности они напоминали кондитерские изделия, их хотелось съесть, или хотя бы прислонится к ним щекой. (Интересно, покупают ли в этом городе тональный крем?) Прямоугольные дымоходы , треугольные крыши, волнистые кусты, мшистая растительность… Хватит. Фонарь - верный слуга ее прихотей, стоял в присутствии дамы, усевшейся своими богатствами на скользких ступенях своего прошлого, и не хотел ничего другого, как возгораться запальчивостью ее каприза. Реприза. Ветки распускали руки и приставали к прохожим… Щекотали щиколотки, вздымали юбки, и завязывали их над головой охотниц, те, в свою очередь напоминали песочные часы, или еще не распустившийся бутон… а то хлестали свистящими прутьями страсти их белесые задницы; впрочем держательницы сумочек никогда не уходили ограбленными на их содержимое. Одним словом, предосудительное поведение веток осуждалось с тайной благодарностью. Склонившись к лону благ, ветки свистят… И кровля крыш широкими мазками в ее красноте оставалась! То тут, то там мелькала бирюза и золото. Птица пела! Пели птицы! Это восхитительно... со слезами на глазах говорили дети, зачатые в конце января. Змейкой мозаика ползла… Струйкой… Взгляд. Замерла. Отпустила. Пол зла Расслабился узел… И тут у нее перехватило дыхание, или это дыхание перехватило ее, чтобы надышаться мыслью ее жизни. L‘una Кровавыми гроздьями расцветало Солнце. Куст полыхал всеми красками стыда. Красный, золотистый, оранжевый, голубой, белый, кремовый… Она была исполнена энергии ручья, и лилась по улицам, своим сиянием освещая. День сегодня был нежным любовником. Была ли она голодна? (Утренняя звезда)