Лингвистические сказочки

На моём онлайн-курсе по психолингвистике, который недавно закончился, мы коснулись вопроса о семантических типах глаголов в русском языке. Это концепция Г.А. Золотовой. Она, конечно, не имеет отношения к психолингвистике, но мне она очень нравится. Г.А. Золотова в своей функционально-коммуникативной грамматике не оставила сколько-нибудь конечного списка семантических типов глагола. Её классификация выстроена вокруг функции слова в предложении, а критерием для разделения глаголов по разрядам служит, прежде всего, их способность самостоятельно организовывать предикативную основу предложения и выражать тот или иной тип отношения между субъектом и предикативным признаком. Центральным является противопоставление глаголов полнозначных (способных быть самостоятельным предикатом) и неполнозначных (выполняющих вспомогательную, строевую роль). Далее внутри полнозначных глаголов проводится граница по характеру обозначаемого признака, и здесь можно выделить два основных класса. Акциональные глаголы обозначают собственно действие. Г.А. Золотова считала их семантическим ядром глагольной системы, поскольку они изосемичны: их лексическое значение наиболее точно соответствует категориальному значению глагола как части речи. Для них характерны признаки активности, целенаправленности, а также потенциальная наблюдаемость и способность к конкретной временнОй локализации. Среди них выделяются глаголы конкретного физического действия (косить, мыть), движения и перемещения (летать, двигаться), донативные — связанные с передачей собственности (дарить, приобретать), речевого действия (говорить, бормотать), ментального действия (размышлять, анализировать), восприятия (ощущать, слышать), эмоционального действия (сердиться, жалеть), физиологического действия (есть, пить), деятельности или занятия (работать, учиться) и способа поведения (капризничать, модничать). Неакциональные глаголы обозначают состояние, отношение или бытие, и критерий активности/целенаправленности у них либо ослаблен, либо полностью отсутствует. Сюда входят статуальные глаголы, передающие состояние субъекта или природы (тосковать, цвести, морозит); функтивные (или экзистенциальные), сообщающие о функционировании предметов и механизмов (телевизор работает, мотор тарахтит); реляционные глаголы, выражающие различные отношения — локализующие (цветы стоят в вазе), партитивные (входить в состав), посессивные (иметь, владеть), сопоставительные (превосходить, уступать) и каузативные, выражающие взаимосвязь и обусловленность (привести к, вызвать). Особое место в этой системе занимают неполнозначные глаголы, которые не формируют предикат самостоятельно, а лишь модифицируют или компенсируют его. Глаголы-модификаторы выражают фазисные (начать, продолжать, закончить), модальные (хотеть, мочь, стремиться) или авторизационные (считаться, казаться) оттенки при инфинитиве основного глагола. Глаголы-компенсаторы (или экспликаторы) образуют описательные предикаты в сочетании с отвлеченными именами, принимая на себя грамматические показатели времени и лица, тогда как смысловое ядро заключено в имени (совершать посадку, отличаться впечатлительностью, представлять интерес).

Уважаемые коллеги из Пермского политеха проводят круглый стол «Образ мысли переводчика: общие паттерны и индивидуальные решения». Он пройдёт 7 мая, четверг, онлайн. Начало в 13:00 по Мск. Можно поучаствовать в любом качестве: с докладом, как участник дискуссии или с приветственным словом. Круглый стол в этом году посвящён в целом интеллектуальным процессам принятия решений. Можно даже вне перевода, рассказать о каком-то аспекте взаимосвязи языка и мышления. Подробная информация в прикреплённом информационном письме.

Ещё о формировании теоретических понятий (продолжение предыдущей сказочки) Простой и показательный пример — структурализм Н.С. Трубецкого. Он сначала отрывает понятие «фонема» от всякой эмпирии, делая его чисто теоретическим, а потом на этом основании создаёт теорию, приложимую к любой эмпирии. Как таковое понятие «фонема» неприложимо к китайскому или вьетнамскому, но приложим общий принцип — оппозициция единиц более высокого языкового уровня (морфем). Это делает понятие «фонема» лишь частным случаем. Вторым частным случаем является понятие «тонема» в терминологии К. ли Пайка. каждая фонема может быть понята относительно другой фонемы, каждая тонема может быть понята относительно другой тонемы. принцип относительности! мы сначала формулируем теоретический принцип, а затем систематизируем эмпирию в соответствии с этим принципом. Вот почему в русской речи можно встретить звук [д'ж'] — пеЧЬ Блины, но фонемы такой нет. Потому что нет оппозиции [д'ж'] / [дж] или ещё что-то. если бы мы просто суммировали эмпирию (то, как люди произносят), мы бы неминуемо должны были прийти к выводу о существовании такой фонемы. Но мы к такому выводу не приходим. Почему? Потому что исходим из теоретического, эмпирически невыводимого, понятия «фонема». Сбивает с толку тот факт, что мы педагогически, в обучении сначала усваиваем теоретические понятия, поэтому считаем их чем-то очевидным и пред-существующим. Как идея параллельных прямых не подвергалась сомнению 2 тысячи лет, а потом пришёл Н.И. Лобачевский и задал жару. Так же точно и со всеми привычными понятиями общего языкознания. В учебнике написано определение, мы его читаем, притворяемся перед самими сабими, что всё поняли, а потом «узнаём» его в конкретных языковых явлениях и думаем, что именно сумма таких узнаваний ведёт к его теоретическому содержанию. но на самом деле не ведёт. Суммирование эмпирии — это дин способ обобщения, а создание теоретического понятия — это другой способ обобщения. Они связаны, но один не гарантирован другим. В этом огромная проблема науки 19–20-го века. Она начала развиваться такими путями, такими способами, которые в обыденном познании непонятны. И лингвистика не отстаёт от остальной науки: начиная с самого первого понятия «фонема» (вот почему я припомнил выше Бодуэна!), лингвистическую теорию довольно трудно объяснить на пальцах — чтобы рядовому пользователю языка было понятно.

Теоретические понятия языкознания невозможно вывести из аналогий между языками. В этом отношении языкознание развивается так же, как и любая другая наука. Из тех, кто искал аналогии (от Панини до А. Шлейхера), никто не создал по-настоящему лингвистического понятия. Это сделал первым И.А. Бодуэн де Куртенэ, причём далеко не с первого раза. Я имею в виду понятия «фонема» и «морфема». Подобно тому, как никто из алхимиков не создал понятия «химическая реакция», и только А. Лавуазье на основе закона сохранения массы показал, что вещества не исчезают, а перегруппируются. Так же и в лингвистике. Понятия «фонема» или «морфема» не выводятся из суммирования свойств звуков. Поэтому по-настоящему теоретическое описание языка — это не просто нахождение аналогий, не просто «понимание и объяснение аналогий» на основе законов логики. Сначала создаются теоретические понятия, а затем с их помощью учёный видит в материале свойства, доселе ускользавшие от его внимания. Разумеется, для неподготовленного ума (или воспитанного на К. Поппере, а то и хуже — на Т. Куне) это выглядит весьма странно. Как это — нарастание эмпирии не ведёт к трансформации теории (смене парадигмы)? Но так оно и есть. В качестве примера возьму понятие «часть речи» и проведу параллели с физикой. Пока вопрос ограничивался европейскими грамматиками, всё шло замечательно. Как в физике: пока эксперимент ограничивался малыми скоростями и массами, всё шло замечательно. Но эмпирический круг расширился и такие привычные понятие «часть речи» становится неприменимыми к китайскому или чукотскому. Да и к русскому не очень, если учесть эмпирический материал, полученный от афатиков и неграмотных глухонемых. В физике то же самое: эмпирический круг расширился до околосветовых скоростей и галактических масс. Что же делать? Верно: формулировать такое определение понятия «часть речи», которое будет основано не на одном признаке (наличие определённой флексии), а на целой системе признаков, часть из которых в конкретном случае может отсутствовать. Иначе говоря, мы создаём относительное понятие. Один и тот же языковой факт в одних условиях больше прилагательное, чем существительное, а в других условиях — наоборот. Например, слова данные, влюблённые, бывший. В русском таких примеров мало, а в китайском их уйма. Аналогия в физике: в одной системе отсчёта я двигаюсь (если сижу в вагоне, а наблюдатель на перроне), а в другой система отсчёта не двигаюсь (если я и наблюдатель в вагоне). Содержание, которое мы вкладываем в понятие «часть речи», зависит не от количества эмпирии, а от способа обобщения этой эмпирии. Пока обобщалось только одно свойство эмпирического материала, понятие «часть речи» подходило только к некоторым языкам (индоевропейским). Как только это понятие стало охватывать динамическую (т.е. изменяемую) систему свойств, оно стало применимо и к языкам другого типа.

(продолжение) В лице Н. Хомского мы имеем характернейший пример учёного 17-го века. Он считает язык формальным набором предложений, врождённо присущим человеку, он не проводит экспериментальных исследований и считает самым надёжным методом интроспекцию, он провозглашает так называемую картезианскую лингвистику, но от картезианской психологии (стимул — реакция) отказывается, для него носитель языка — это рафинированный от индивидуального и социального опыта идеализированный индивид (идеальный Робинзон). Успех идей Н. Хомского объясняется не столько их содержательной новизной, сколько их привычностью и понятностью для определённой аудитории. Дело в том, что Н. Хомский предложил не столько новое содержание, сколько новый способ его упаковки, который оказался идеально считываемым в конкретном институциональном и культурном контексте США середины 20-го века. Его язык был привычен и понятен для аудитории Массачусетского политеха: формальные грамматики, теория автоматов, рекурсивные функции, картезианская традиция, идеализированный субъект — порождатель грамматически правильных предложений (а не текстов, вплетённых в коммуникацию, жизнь людей и социально-культурные системы). Для математиков, логиков и философов-аналитиков, которые в 1950-е годы начинали интересоваться вопросами искусственного интеллекта и машинного перевода, этот пакет идей был своим. Для профессиональных же лингвистов — полевиков, дескриптивистов, антропологов — подход Н. Хомского был, напротив, чуждым и неприемлемым: отказ от полевой работы, отказ от корпуса текстов, примат синтаксиса над фонологией и игнорирование семантики. Успех Н. Хомского — это не история гениального одиночки, перевернувшего науку, а история совпадения интеллектуального пакета с институциональными возможностями: он оказался в университете, в котором были сосредоточены лучшие математические умы и военные бюджеты на исследования в области обработки естественного языка. Он предложил на удивление понятную и красивую формальную модель, которую можно было преподавать и воспроизводить. Его ученики заняли ключевые кафедры и основали свои журналы, создав сеть воспроизводства кадров, которая на десятилетия вытеснила альтернативные подходы с американского академического рынка. Но если присмотреться к содержательной стороне хомскианской программы, то картина оказывается парадоксальной. Н. Хомский выносит за скобки всё то, что другие традиции считали центральным: психологию развития (в дискуссии с Ж. Пиаже он прямо сказал, что это другой предмет исследования), социологию языка и культурную антропологию (традиция Ф. Боаса и Э. Сепира была объявлена заблуждением, уделяющим слишком много внимания поверхностным различиям вместо универсальной глубины). Носитель языка в концепции Н. Хомского — это идеализированный буржуа, говорящий на стандартизированном литературном языке и не сталкивающийся с языковым разнообразием (диалекты, говоры, жаргоны, языковые изменения ему неведомы). Если и отдавать ему должное, то только за его институциональную и интуитивно-эвристическую, нежели содержательно-научную роль. Расшатывая лодку лингвистики и психологии, Н. Хомский заставил других сделать её более прочной и надёжной.

История лингвистики пишется так же, как и любая другая история К 50-м годам 20-го века разные гуманитарные науки уже объединились в полноценную дисциплину: сравнительно-историческое языкознание и структурализм, изучение языка в мозге, исследования детского развития, экспериментальная психология речи. А в 1950-е годы произошла не «революция», а смена парадигмы, при которой хомскианский подход вытеснил предшествующие традиции — но не потому, что они были ущербными, а потому, что хомскианская парадигма оказалась более успешной в институциональной борьбе. К концу 1950-х годов все необходимые предпосылки для постановки когнитивных и психолингвистических вопросов уже существовали, и Н. Хомский не был их единственным или даже главным источником междисциплинарных идей о связи языка и мышления. В конце своей почти 700-страничной книги «A history of psycholinguistics: the pre-Chomskian era» В. Лефельт приводит слова из личного письма Дж. Миллера: «Как может быть революционным заявление, что психологи должны объяснять психические процессы?» (How could it be revolutionary to say that psychologists must explain mental processes?). В США (и вслед за ними в значительной части мира) история лингвистики часто пишется так, будто до Н. Хомского ничего не было, и только дух В. фон Гумбольдта метался над хаосом окололингвистических мыслей и концепций. Всё, что было до Хомского, — «доисторический период», европейская (и особенно советская) традиция либо игнорируется, либо упоминается маргинально. А вот с Н. Хомского якобы начинается не настоящая лингвистика, а в целом лингвистика, обладающая методологией, способная объяснить язык как средство познания и охватить всю его сложность. Это не объективная история науки, а нарратив победителя — победителя в борьбе за звания, цитирования, «приоритет», почёт. Остаётся только надеяться, что историки науки второй половины 21-го и 22-го века смогут более объективно оценить реальный вклад Н. Хомского в языкознание, а не его громкие лозунги.

(продолжение) В формальной логике понятие «язык» имеет строго определённое значение, кардинально отличающееся от бытового или лингвистического употребления этого слова. Это не средство повседневной коммуникации, а исчисление — строго заданный набор символов, образующих так называемый алфавит, и правил грамматики, позволяющих механически определять, какие последовательности символов являются корректно построенными формулами. Когда Фреге, Рассел и Витгенштейн говорят о «языке» в контексте своей логико-философской работы, они имеют в виду именно это (иногда с некоторыми философскими дополнениями, онтологизирующими этот строгий набор символов). Фреге стремился построить идеальный язык, который должен был заменить естественный язык в науке, элиминировав его неоднозначности и обманчивую грамматическую форму. Рассел работал с формальным языком как с исчислением, инструментом логического анализа, позволяющим выявить истинную логическую форму суждений, скрытую поверхностной грамматикой обычной речи. Витгенштейн пошёл ещё дальше, фактически отождествив логически совершенный язык с границами самого мира, утверждая, что естественные языки представляют собой ту же самую логическую структуру, но замаскированную историческими напластованиями, поэтому их анализ должен обнажить лежащее в их основании единое логическое исчисление. Короче, он передаёт привет грамматике Пор-Рояля. Несмотря на формальное сходство, ни у одного из этих трёх логиков понятие «язык» не имеет почти ничего общего с естественными языками в том смысле, в каком их изучает лингвистика. Таким образом, на протяжении всей этой традиции слово «язык» используется не для обозначения системы знаков, используемых людьми в общении и познании, а для обозначения либо идеальной логической структуры, призванной исправить несовершенство обычной речи, либо онтологического условия возможности осмысленного говорения, либо, в случае позднего Витгенштейна, самой деятельности, которая принципиально не сводима к фиксированным правилам исчисления и не может быть понята вне живого контекста употребления. Так что будьте осторожнее, читая логиков. Кстати, знаете, кто ещё был по образованию логиком? Любитель сферического синтаксиса в вакууме Н. Хомский.

Системоцентризм в языкознании основан на простом принципе: языковые единицы организованы в особую систему по определённым закономерностям, и, если сравнить между собой эти единицы (а не только знаки, как мы говорили на прошлой лекции), можно выявить их свойства, правила их организации в систему и правила их функционирования. Антропоцентризм основа на другом принципе: недостаточно сравнивать языковые единицы между собой, необходимо рассматривать их в системе других явлений (индивидуально-личностных и социально-культурных) и эти сложные, составные единицы (единица языка + единица психики, или личности, или социума, или культуры) сопоставлять между собой. С антропоцентрической точки зрения, так называемые языки программирования — это не языки. Их вернее было бы называть кодами. У кодов есть некоторые свойства, похожие на свойства языков, но нет многих наиболее существенных для языков свойств. Например, языки специфическим образов связаны и социумом, культурой и личностью человека. Кроме того, нередко путаница возникает из-за того, что в формальной логике. В формальной логике понятие «язык» (или формальный язык) имеет строго определенное значение, отличное от бытового или лингвистического. Это не средство общения между людьми, а исчисление — строго заданный набор символов и правил, позволяющий строить корректные выражения. Формальный язык в логике построен с целью элиминировать неоднозначности естественного языка. В определённом отношении это противоположность естественного языка. По большому счёту, существуют только естественные языки (даже енохианский, эсперанто и прочие эльфийские — все они естественные; искусственных языков не существует), а «языки» программирования и системы символов логики могут быть названы языками только с очень большой натяжкой, и я бы всегда употреблял их в кавычках.

Лингвисты пишут Статья Ю.С. Замышляевой «Особенности номинации женщин по профессиональной принадлежности в современных резюме и объявлениях о работе» (Вестник Челябинского госуниверситета 2026-2) посвящена анализу объявлений о работе и резюме соискателей на крупных рекрутинговых сайтах-агрегаторах, на специализированных онлайн-ресурсах. Если на крупных агрегаторах по поиску работы феминитивы-неологизмы встречаются крайне редко, то на специализированных платформах, где ищут специалистов в относительно новых областях занятости, например IT, представлено большое количество объявлений, в которых вакантная должность обозначается преимущественно при помощи феминитивов-неодериватов (феминитивы, образованные от неологизмов, связанных с относительно новыми сферами деятельности). Иначе говоря, в объявлениях о работе и в резюме встречаются не только стандартные дизайнерка, разработчица, менеджерка, репетиторка, терапевтка и т.п. Есть и более креативные вещи. Известная кондитерская «Мария» на постоянную работу приглашает феечку чистоты! В общем, ищу терпеливого и понимающего программиста (-стку) Ищем редкую птаху — дизайнера выставочных стендов с крепким портфолио. В душевную команду по организации детских праздников разыскивается фея-костюмер! Автор делает следующий вывод. Работодатели прибегают к следующим стратегиям, чтобы подчеркнуть, что им нужен сотрудник именно женского пола: 1) использование в тексте вакансии глаголов, местоимений или прилагательных в форме женского рода; 2) использование метафор с существительным женского рода для обозначения должности; 3) использование феминитивов (преимущественно закреплённых в словарном составе языка). К сожалению, автор не указывает объём и временные рамки выборки. А было бы любопытно проследить за этими процессами в динамике. #ЛингвистыПишут

Е.Д. Поливанов разграничивал логическое (психологическое) подлежащее и сказуемое и грамматическое подлежащее и сказуемое. Например, в высказывании Иванов пришёл как ответе на вопрос Что сделал Иванов? логическим (психологическим) сказуемым является словоформа пришёл. Но в той же фразе Иванов пришёл как ответе на вопрос Кто пришёл? логическим (психологическим) сказуемым является уже словоформа Иванов. [Поливанов Е.Д. Избранные работы. Труды по восточному и общему языкознанию. 1991: 378–379]. В психолингвистике знаменит пример из «Мышления и речи» Л.С. Выготского про высказывание Часы упали — как ответ на вопрос Что случилось? или на вопрос Почему часы не работают? [Выготский Л.С. Собрание сочинений в шести томах. Том 2. 1982: 308–309]. Почти то же самое можно найти у Ф.Ф. Фортунатова, который не приводит примеров, но разграничивает подлежащее и сказуемое суждения и подлежащее и сказуемое предложения [Фортунатов Ф.Ф. Сравнительное языковедение. 2010: 106–107]. Разумеется, что эти понятия сегодня больше известны как тема и рема. И с ними как будто всё ясно. Но это лишь на первый взгляд. Г.А. Золотова показывает, как тема-рематическое членение и синтаксическая структура высказывания зависят от семантики. Фразы человек прошёл, слон прошёл, старушка прошла, трамвай прошёл и т.п. монорематичны как раз при постпозиции глагола. Напротив, фразы прошёл год, прошла неделя, прошёл дождь, прошёл урок и т.д. монорематичны при препозиции глагола. А всё из-за разной семантики глагола. Вот почему её вывод таков: «Актуальное членение — производное от двух величин: семантико-синтаксической структуры предложения и конкретного текста (или речевой ситуации). При этом само понятие семантико-синтаксической структуры не предполагает семантики в виде надстройки над синтаксической схемой или в виде последующего наполнения, семантические категории — это элемент структуры предложения» [Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. 2010: 292]. Какими языковыми средствами будет выражаться логическое сказуемое — это зависит от цели общения и контекста. Языковая структура даёт комплекс вероятных способов выражения логического сказуемого, из которых в конкретном случае наиболее вероятным является только один или несколько.

Я обожаю словарь «Антипословицы русского народа» Х. Вальтера и В.М. Мокиенко. В нём собраны паремиологические трансформации типа Баба с возу — потехе час; Кто рано встаёт, с тем бог поддаёт; Чем больше женщину мы меньше, тем меньше больше мы её. И не только трансформации уже существующих фразеологизмов, но и выражения типа Дождь — это снег, изготовленный в конце квартала; Жаловаться врачу на провалы в памяти лучше в письменном виде; Брак в постели — частая причина разводов. В предисловии авторы утверждают, что и в современном языке новые антипословицы возникают, что этот процесс постоянно продолжается. Не знаю, когда было последнее, самое новое на сегодняшний день переиздание этого словаря, но я уверен, что в него можно добавить много чего. Я бы добавил, как минимум, два выражения: Без тз результат хз; Как оплачено, так и нах..чено. Лет пять назад я их не встречал, но это, конечно, не значит, что они не употреблялись. Тем не менее, я уверен, что за последние несколько лет появились новые кандидаты на попадание в этот словарь. Вот о них я бы и хотел вас спросить. Как вы думаете, какие ещё выражения, появившиеся в русской языке сравнительно недавно, вы бы добавили в словарь антипословиц?

(продолжение) Проблемы теоретической интерпретации и моделирования языковой эмпирии усиливаются в нейролингвистике. Это уникальная наука, соединяющая естественную и гуманитарную. Надёжность и возможность воспроизведения эмпирических данных восхищает и не вызывает сомнений, но интерпретация этих данных в терминах субъективных переживаний пользователей языка и в лингвистических терминах — задача чудовищной сложности. Нейролингвистика постоянно балансирует на грани редукционизма, рискуя свести многомерный феномен языка к набору биохимических реакций и потерять из виду его социальную, культурную, индивидуально-психическую и коммуникативную природу. Оборотная сторона этих подходов — социолингвистика. Она расширяет масштаб рассмотрения структуры и функций языка до общества. Она блестяще показывает, как и почему язык расслаивается на диалекты, социолекты, стили и прочие разновидности в зависимости от возраста, пола, профессии и социального статуса говорящих. Однако социолингвистика часто вынуждена рассматривать пользователя языка как простую функцию от социальных переменных, оставляя за скобками вопрос о том, как именно устроен внутренний когнитивный механизм, позволяющий человеку так гибко переключаться между этими разновидностями языка. Лингвистическая антропология (лингвокультурология) ещё больше расширяет этот масштаб, пытаясь связать язык с культурой и историей этноса как бы сразу — минуя личность, процессы познания и социальные системы. Несомненно, что многое в языке определяется ценностями, традициями, историй и географией этноса, но далеко не всё (например, пытаться объяснить грамматические категории культурой — бессмысленно). И чётко разделить языковые явления, подверженные и не подверженные влиянию культуры, нереально. Язык растворяется в культуре: он везде и нигде. А чаще всего он является не предметом изучения, а лишь материалом для более или менее спекулятивных выводов о культуре. Психолингвистика сталкивается с проблемой принципиальной зыбкости своего предмета. Язык как достояние человека — это открытая и динамическая система, меняющаяся под влиянием множества факторов. Сегодня пользователь языка понял слово так, а завтра — иначе. Если в эксперименте получен такой-то результат, то это ещё не гарантирует, что именно эта же языковая единица будет использована тем же человеком вне эксперимента. Как построить строгую науку на таком подвижном материале? К тому же, существует проблема метода, позволившего бы связать эти явления с культурой. Разные лингвистические направления и подходы подобны слепцам, ощупывающим слона: структурализм изучает скелет слона, функционализм — мышцы на этом скелете, когнитивизм — его органы чувств, нейролингвистика и психолингвистика — внутренние органы и ткани, социолингвист и лингвокультуролог наблюдают за целыми стадами слонов из саваны. И никто не может претендовать на истину в последней инстанции, потому что язык — это одновременно и структура, и функция, и психический процесс, и социальная система, и культурный феномен, и работа нейронов. Хорошо в лингвистике не живётся никому. Особенно в одиночку, и единственная возможность приблизиться к пониманию языка — это осознать границы собственного метода и предметной области (принять, смириться с их границами, не претендуя на познание языка в целом) и вступить в диалог с теми, кто держится за другую часть этого невероятно многообразного явления.