Post #227

Тут хочется вдогонку сказать пару слов о вендиго в массовой культуре. Мифологический образ вендиго, визуально представляемый в виде тощенькой чёрной рогатой антропоморфной фигуры, систематически эксплуатируется в массовой культуре постмодерна за пределами своего исходного культурного контекста. Ну, например, в фильмах ужасов ("Жаждущий", 1999; "И тьма была ночью", 2014), в видеоиграх ("Until Dawn", 2015; "Fallout 76", 2018), в литературе ("Кладбище домашних животных" Стивена Кинга) и Бог знает где ещё. Во всех этих случаях вендиго отрывается от исходного мифа и предстаёт как кровожадная, мерзкая, вечно голодная и неразборчивая хищная тварь. И это полностью игнорирует первоначальную функцию вендиго как социального регулятора у алгонкинских народов. Эксплуатация такого образа в массовой культуре способствует медийной демонизации коренного населения Северной Америки и легитимирует негативное отношение к ним в социуме. Более того, медийные репрезентации превращают травматический опыт актуализации этого мифологического сюжета в развлекательный контент. Особенно показательно использование образа в сериале "Ганнибал", где вендиго используется как визуальное воплощение юнгианской "тени" главного героя — Ганнибала Лектера. Здесь этот образ выполняет двойную семиотическую функцию. С одной стороны, он отсылает к европейской иконографии сатаны — рогатая антропоморфная фигура, олицетворяющая абсолютное зло. И эта связь не случайна: Лектер, как и классический Мефистофель, воплощает интеллектуальное зло, соблазняющее рафинированностью. Таким образом осуществляется кодировка "современного" пласта мифологического, бартовская вторичная мифологизация вендиго через визуальную отсылку к европейской демонологии. Одновременно с этим образ вендиго прямо отсылает к архаическому, досовременному пласту человеческой психики. Тощая, почти скелетообразная фигура вендиго отсылает к первобытным страхам голода и представлению о каннибализме как табуированном акте. Однако Ганнибал - европеец, наш современник и то, что он ассоциируется с индейским мифологическим существом маркирует экзистенциальный разрыв внутри персонажа — его "цивилизованность" оказывается тонкой оболочкой, скрывающей запредельный ужас (angst, не furcht). Тут достаточно вспомнить сюжет "Ганнибал. Восхождение", чтобы составить представление о мере этого ужаса, который побудил героя выйти за пределы наиболее радикальных табу. Но вернёмся к сериалу. Пародоксальное совмещение европейской демонологии и автохтонной мифологии не только стирает культурный контекст образа вендиго, но и воспроизводит колониальный нарратив, где "примитивное" и "демоническое" оказываются синонимичными. При этом утончённость Ганнибала хоть и контрастирует с его тенью, воплощенной в образе вендиго, но на деле она несколько маскирует "социальный каннибализм" современного ему общества: его развращённую и ненасытную жажду избыточного потребления, не считающуюся со значимостью человеческой жизни.