Post #356

Гуманитарный суверенитет. Часть 1: Почему мир изучает русскую теорию в западной упаковке 8 октября 2025 года автор канала посетил лекцию Валерия Отяковского в Переделкино, посвященную формальной школе в литературоведении. Хотя интеллектуальный сюжет о миграции идей и их переработке не был предметом лекции, в канале именно на этом я и хотел бы остановиться. Русский формализм — влиятельное направление 1910-1930-х годов, представленное именами Виктора Шкловского, Бориса Эйхенбаума, Юрия Тынянова и другими. Его суть — в анализе художественного текста с сугубо эстетической точки зрения, то есть того, как технические приемы (например, «остранение», выводящее привычное жизненное явление из автоматизма нашего восприятия) создают художественный эффект. Это была попытка создать строгую «науку о литературе», изучающую имманентные законы текста. ▌Советский путь: утилитарная модернизация и «потеря актива» Первоначально школа успешно развивалась в рамках послереволюционной советской академической системы, где шли активные поиски новых научных парадигм. Однако к концу 1920-х годов ситуация изменилась, поскольку советский проект представлял собой тотальную мобилизационную модернизацию, где всё, включая знание, должно было служить утилитарным целям формирования нового социалистического мировоззрения. В этой системе задача сместилась с исследования «как устроен текст» на конструирование «правильной» идеологии. Формализм с его анализом «приёмов» был объявлен «буржуазным» и «вредным» именно потому, что он деполитизировал искусство. Стремление СССР к «утилитаризации знания» привело к утрате такого «перспективного актива», как русский формализм — методологии, способной задавать мировые тренды. ▌Западный путь: стратегическая апроприация и два канала влияния Во Франции идеи формализма нашли своих «творческих переводчиков» в лице болгарского франкоязычного теоретика Цветана Тодорова и франко-болгарского семиолога Юлии Кристевой. Они не только переиздали тексты Шкловского и Эйхенбаума, но и совершили концептуальный «апгрейд». Например, концепт «остранения» Шкловского повлиял на работы Кристевой. Хотя ее теория интертекстуальности в основном развивала идей Бахтина о диалоге, влияние формалистских приемов здесь тоже присутствует: любой текст видится как сеть отсылок к другим текстам, нарушающая автоматизм восприятия читателем. Так русская методика стала основой для французского постструктурализма. В США решающую роль сыграл «символический капитал» Романа Якобсона. Эмигрировав и став профессором Гарварда и MIT, он обладал огромным авторитетом в академической среде. Его личная рекомендация заниматься наследием формализма сработала как знак качества. Благодаря его влиянию, идеи Шкловского и Тынянова были легитимированы и встроены в американские университетские программы. Без этого «западного штампа одобрения» формализм мог бы остаться в глазах мирового сообщества локальной «русской экзотикой». ▌ Механизм присвоения: возвращение на чужих условиях В позднесоветский и постсоветский период произошло «возвращение» формализма, однако легитимация его в России произошла через признание в качестве фундаментального вклада в мировую теорию, то есть через западную упаковку — сначала через тартуско-московскую семиотическую школу, а затем в форме французского постструктурализма и американской литературной теории. Ирония в том, что чтобы вернуть свое же знание, Россия была вынуждена импортировать и признать авторитет чужих теоретических языков и иерархий. Стратегической программы по реабилитации и интеграции своего интеллектуального наследия в мировой контекст на своих условиях выработано не было. Западная система действовала не как благородный спаситель, а как гегемон культурного рынка, присвоивший себе право быть верховным арбитром вкуса и значимости, превратив «периферийное знание» в «сырье» для собственного интеллектуального производства и извлечения символической прибыли. И поныне мы смотрим на русский формализм сквозь западные «очки». @StratGum