Post #525

Всё это можно ещё чуточку присолить Хайдеггером, хуже уже не будет. Летов - русский экзистенциалист, практический метафизик, но вектор творчества и основной трагедийный нерв у него - это русское "sein-zum-tode" - бытие к смерти. Смерть у Летова тоже вызывает к подлинному бытию, но она постигается не через ужас, а через фактичность. Достаточно вспомнить песню, где она идёт по улице, несет блины на блюдце. Кому вынется - тому сбудется. Блины для русской традиции -в первую очередь ритуальная пища и такая "Смерть кормящая" как бы ставит перед фактом смертности того, кого она окормила. Ну типа как: - На блинчик, помяни. - А чьи поминки? - Так твои же. Такая ситуация чисто в стиле ОБЭРИУтов получается, когда бытовое и жуткое, смешное и страшное схлопываются в одной абсурдной точке. И по части абсурда Летов значительно ближе к обэриутам, а не к Камю. Прежде всего к Друскину, который видел в абсурде и "бессмыслице" не отсутствие смысла, а путь к тому самому "невыразимому", что лежит за пределами падшего рассудка. Другое сходство обнаруживается с Липавским, который, в отличие от мистически ориентированного Друскина, был более телесно-ориентированным и рассматривал человека как онтологически неполное существо, чье сознание "рассогласовано" с безвременной реальностью. Причём по Липавскому время возникает только там, где есть несовпадение: между "я" и миром. Здесь Летов сходится с ним в главном: если убрать это несовпадение, достичь предельной слитности с реальностью, то время исчезает, обнажив пахнущую нефтью вечность. Однако для этого необходимо выйти за пределы своей бытийности через обращение к абсурду. В результате абсурд Летова - это инструмент практической метафизики для прорыва к невыразимому, его философской рефлексии и описанию неакадемическим языком. Среди неакадемических языков философии Владимир Владимирович Варава отдельно выделяет юродство. Как культурный феномен юродство представляет собой специфический для православия тип духовного подвига, который заключается в сознательном принятии образа безумного, глупого или ненормального человека. Дурачка, другим словом. А у Летова есть песня про дурачка, и излагаемая в ней модель поведения укладывается в поведенческие стратегии юродства: Ходит дурачок по лесу, Ищет дурачок глупее себя. А сегодня я воздушных шариков купил - Полечу на них над расчудесной страной. Буду пух глотать, буду в землю нырять И на все вопросы отвечать: "ВСЕГДА ЖИВОЙ!" При этом, с позиций мифологических, всякий дурачок представляет собой инвертированный образ правителя - король и шут (не те, о которых вы подумали), царь и юродивый всегда мыслятся в дуэте и, как правило, юродивый и шут могут даже безнаказанно обличать пороки правителя и его окружения за счёт своего статуса "не от мира сего" (и в смысле "глупенький", и в смысле "нездешний, метафизически инаковый"). Причём юродивым можно быть только Христа ради. А если ради Христа, то, стало быть, в пространстве русской народной культуры - ради Истины. В этом смысле Летов буквально продолжает традицию юродства, создавая музыку во время лечения в психбольнице и превращая свой опыт в материал для онтологического бунта против жизни и смерти вообще. Однако его юродство изначально проектируется не как религиозный подвиг, а как нечто секуляризованное. Эдакий способ существования философа-одиночки, и открытие истины через абсурд и распад. А потом на этой же плодотворной почве появилась Янка Дягилева, Чёрный Лукич и всё заверте…