Post #8211

Виктория Крымова, главный редактор журнала «Русское слово» (Прага), покинула Россию более двадцати лет назад в интервью 2025 года Как война повлияла на вашу жизнь? — По-моему, она на всех повлияла. Ну, во-первых, первое время вообще невозможно было говорить. Хотелось только плакать, что, собственно, мы и делали. Плакать от боли, от стыда, от бесконечного стыда, который я чувствую вот четвёртый год. Сколько бы мне ни говорили про то, что коллективной ответственности не существует, я её чувствую. И вину общую я чувствую. Да, и говорить о том, что мы что-то делали неважно, значит, мы сделали очень мало. Если это стало возможным, значит, мы все сделали недостаточно. Но это как бы личное чувство. Я его никак никому не навязываю. Это действительно чувство, и с ним я живу, с этим вот ужасом живу. Работаем, да, работаем. Как работали, так и работаем, как это бывает иногда и при личных трагедиях. Но поплакал, утёр слёзы и пошёл работать. Зачем мы это делаем? Уже неоднократно я отвечала на этот вопрос. Вы знаете, я не знаю. Иногда меня охватывает полное отчаяние. Я не понимаю, зачем это вообще всё нужно. Точно не для какого-то там сохранения культуры, языка или чего-то ещё. Вы знаете, сейчас я буду звучать как русофоб, каковым я, видимо, за последние четыре года и стала. Мы никогда не пользовались помощью правительства России и никогда не будем ей пользоваться. Наши пути очень-очень разные. К этой стране очень не хочется иметь никакого отношения. Ещё до начала войны, здешние патриоты русские, которых, к сожалению, много тут, говорили, что вы не "Русское слово", вы "Украинское слово". Мы, собственно, за Украиной стояли с самого начала. И четырнадцатый год, в общем, тоже очень больно прошёлся. Но уже вот после начала полномасштабной войны, этой преступной, кровавой войны, которой нет и не будет никогда прощения, никогда нам этого не простят, к сожалению, и не нам, и не детям нашим это не забудется. В общем, с тех пор, действительно, и в содержании, не только я показала обложку, но и в содержании журнала, Украине всегда уделяется место, военным событиям всегда уделяется. Собственно, они все вышли на первые страницы, и вообще публицистики сегодняшнего дня стало даже больше, чем истории. Если бы вас попросили сформулировать миссию журнала, то как бы вы её определили? — Нет никакой миссии… Вот ненавижу высокие слова: миссия, послание, ещё что-то. Если у человека вообще, у нормального человека сегодня есть какая-то миссия и какое-то послание, это по возможности сделать всё для того, чтобы Украина выстояла и победила, для того, чтобы, если можно каким-то образом разрушить Россию нынешнюю, зовите меня, я приду и поучаствую. Где там мой кирпич? Я иду. Могли бы вы сказать, чем отличается та эмиграция и эта, которая случилась после начала войны в Украине? — Сходство в том, что невозможно жить в том, что теперь называется Россией, или то, во что превратилась Россия. Они знали одну Россию. В большевистской России они жить не хотели и не могли. Для многих новых эмигрантов русских тоже, в общем, в той России они жить могли. В путинской России, преступной, воюющей стране, в фактически действительно не просто тоталитарной, людоедской стране, они жить не могут. Но главное различие — может быть, я не права, тут я не эксперт, конечно, — мне кажется, что тем было немножко больше, о чём вспоминать. Потому что по большому счёту о чём вспомнить нынешним эмигрантам? Десяток лет свободы? А до этого был беспробудный мрачный совок, тоскливый такой, затянувшийся. То есть из тех, кто сейчас жив, что мы застали? Ну, я лично там восьмидесятые. Ну что я доброго про восьмидесятые годы скажу? Да ничего не скажу. Вот немножечко глоточек свободы и потом то же самое. Те, кто постарше меня, могут вспомнить, может быть, оттепель.