Post #971

К вопросу об особенностях вербальной памяти двадцатилетней давности, сохранившихся в живом журнале (в трех частях) Текст, текст, текст… Paroles, paroles, paroles… Почему многие считают, что текст и слова – одно и то же: слова пусты. В них нет ровным счетом ничего, кроме некоторого количества букв и денотатов. Конечно, при условии, что они не становятся текстом. Текст – это то, что существует между мной и миром. Словно экран или ширма, а иногда – как переходник, телефонный провод. Способ защититься или соединиться. Думала я, но ошибалась. Текст – это просто мой способ жить, независимо от того, записываю я его или нет, мое второе «я», двойник, всегда отстающий на полшага, но при этом неизменно оказывающийся впереди. Я ненавижу его, нерожденного, слепо восхищаюсь им, появившимся на свет, готова до потери сознания разглядывать, поучать, разбирать по полочкам строк и вешалкам страниц усыновленного или удочеренную. Единственное, чего мне никак не удается сделать — признать текст своим. Смириться (возрадоваться, провозгласить, скорбно смахнув навернувшуюся слезу) и не покривить ни душой, ни губами, признавая, что это – мое. Не я сама, а мое — я создала это, слепила из всего, что у меня было и чего никогда не было и не будет, а потом оторвала от себя со слезами, соплями, кровью и лимфой и подкинула вверх. Шар бесконечно вращается во всех мыслимых направлениях, и я даже не знаю, есть ли в нем что-то, кроме самого вращения. Есть ли в тексте что-то кроме самого текста? Конечно. Возможно. С малой долей вероятности. Именно вероятность – вот что смущает меня больше всего, оставляя в постоянном, ни на секунду не утихающем внутреннем диалоге. «Вероятность» определяется процентным содержанием «веры», а я… Должна признаться, я совершенно не верю в свои тексты. Ни на грамм. Ни на один, ни на двадцать один. Они существуют, а я верю в них не больше, чем в домового, ну и уж точно не больше, чем в ангелов. То есть ты хочешь сказать, что в ангелов ты веришь, а в свои тексты – нет? Ну конечно, что за дурацкий вопрос! Все знают, что ангелы есть, а моих текстов – нет. Эмпирически проверить элементарно: людям даются откровения, они снимают про ангелов кинофильмы, пишут песни, рисуют картины, на худой конец – когда приходится совсем худо – молятся. А что тексты? Да, собственно, ничего….». Я откашлялась, чувствуя, как горят щеки, от того, что на протяжении всего монолога я говорила каким-то чужим, неприятным голосом, на который совершенно нельзя положиться. Особенно в тяжелую минуту психоаналитического часа. — Что ты сейчас чувствуешь? Боже, как же я ненавижу этот вопрос! Ну откуда мне знать, какое именно из множества микроскопических движений моей нехитрой женской души он имеет ввиду! Если бы я могла, то обязательно сказала бы ему: «Сейчас я ощущаю довольно сильное напряжение в области солнечного сплетения, на грани с болью, биение сердца и жар в груди, чувствую смущение от того, что вы смотрите мне в глаза, после того, как я вам прочитала «это», чувствую сильнейшее, а если немного преувеличить – непреодолимое, желание выбежать вон, хотя когда это у меня бывали желания, которые я не могла преодолеть…». Но вслух я довольно спокойно отвечаю: — Присутствует некоторое напряжение. И ведь это тоже правда: если я и ощущаю временами то самое «присутствие», о котором пишут все великие просветленные умы, то чаще всего это присутствие напряжения. Некоторого. Аналитик – который, конечно же, не мой, точно также, как и тексты — смотрит на висящие у меня за спиной часы. Наивный, думает, что если повесить часы у клиента за спиной, то его мельком скользнувший по ним взгляд пройдет для «пациента» незамеченным. При полном отсутствии некоторого напряжения. Да я же судорожно регистрирую каждое его движение, его едва заметное ерзание на стуле, каждый взгляд, говорящий мне о том, что он-то присутствует, находясь в постоянном состоянии «раппорта», а я… А что – я? Я начинаюсь и заканчиваюсь с текста.