бесполезный политолог

Мужчины проиграли Tinder — виноват феминизм? Увидел, что в журнале Politics and the Life Sciences недавно вышла интересная статья о возможном сценарии выхода развитых обществ из демографического кризиса: если женщины всё чаще не находят подходящего партнёра, государства могут стимулировать индивидуальное материнство, снижая зависимость рождения детей от устойчивой пары. Вокруг статьи местами складывается довольно жёсткий прямо таки инцельский нарратив: современные женщины якобы концентрируют сексуальное и брачное внимание на «верхних» 20% мужчин, вытесняют «нижние» 80% из рынка отношений, а социальное государство становится ресурсом, позволяющим жить и рожать без долгосрочной связи с мужчиной. В такой интерпретации демографический кризис, дейтинг-приложения и рост женской автономии складываются в единую картину мужской маргинализации. На первый взгляд, эта рамка кажется убедительной: концентрация женского внимания в приложениях, связь дохода с вероятностью партнёрства и снижение брачно-сексуальной включённости мужчин из нижних социальных групп указывают на важный сдвиг. Проблема мужской фрустрации существует. Но вопрос в другом:что именно мы считаем причиной этой фрустрации? Исторически патриархальная семья была не только культурной, но и экономической конструкцией: мужчина обеспечивал доступ к ресурсам, женщина выполняла репродуктивный, эмоциональный и бытовой труд. Такая модель могла описываться языком любви, долга и традиции, но институционально она была механизмом распределения зависимости. Женщина часто выбирала мужчину не потому, что он был хорошим партнёром, а потому что без мужчины её жизненные возможности были резко ограничены. Модернизация эту конструкцию демонтировала. Женское образование, урбанизация, правовая защита и культура индивидуального выбора снизили зависимость женщины от конкретного мужчины. В результате брак и сексуальная связь всё меньше работают как обязательные институты выживания и всё больше становятся пространством добровольного выбора. И если женщина больше не обязана выбирать мужчину по факту его пола, мужчина оказывается в ситуации качественной конкуренции. Недостаточно быть «добытчиком» или формальным главой семьи. Нужны эмоциональная зрелость, бытовая компетентность, коммуникативная адекватность и способность к равному партнёрству. Старая модель маскулинности к этому плохо приспособлена. Мальчиков по-прежнему социализируют через конкуренцию, статус, силу и эмоциональную закрытость, тогда как рынок отношений предъявляет другой запрос. Поэтому маргинализируются не мужчины как таковые, а тип мужчины, сформированный под социальный порядок, которого больше нет. Это хорошо видно и в России: советская модель освободила женщину для труда — женщина стала и работницей, и матерью, и бытовым менеджером, и эмоциональным центром семьи. Мужчина же часто остаётся в старом образе «главы семьи», но уже без возможности соответствовать даже этой старой роли. Отсюда и взаимное неприятие: мужчины считают, что их обесценили, женщины — что на них повесили всё сразу. Эмпирическим подтверждением этой поляризации стали дейтинг-приложения. Раньше отказ был распределён по кругам знакомств, семье, работе и локальным сообществам. Теперь он сжат до интерфейса, в котором легко собрать статистику. Средняя женщина сначала отмахивается примерно от 95% мужских анкет, а в фазе общения отфильтровывает 98% оставшихся до согласия на свидание. Мужчина больше не нужен женщине просто потому, что он мужчина. Не нужно ждать возвращения старой ренты мужественности. Теперь мужская ценность производится иначе — через способность быть человеком, рядом с которым другому человеку действительно хочется жить. 👀бесполезный политолог

Свои люди = свои правила: логика доверия в провинциальном обществе На Апрельской конференции мы с моей чудесной коллегой Настей Черкашовой презентовали исследование о конфигурациях доверия в отношениях ОМСУ и СО НКО, собранное по результатам челябинской экспедиции Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора НИУ ВШЭ. В нашей работе мы попытались ответить на простой, но важный вопрос: на чём держится сотрудничество местной власти и гражданского общества на местах (на институтах или на личных отношениях? на простой выгоде или на общих ценностях?). Для этого мы исследовали взаимодействие органов местного самоуправления и социально ориентированных НКО в 15 муниципалитетах Челябинской области, опираясь на 68 глубинных интервью с представителями НКО и местной власти (включая мэров и их замов). Что показало исследование? На локальном уровне в российской провинции доверие в большинстве случаев носит не институциональный, а межличностный характер. Проще говоря, система работает не столько потому, что есть устойчивые и прозрачные правила, сколько потому, что есть «проверенные люди», с которыми уже сложился опыт взаимодействия. При этом институциональное доверие — то есть доверие к процедурам, а не к конкретным персонам — возникает в основном там, где муниципалитет крупнее, богаче, лучше встроен в транспортные и коммуникационные потоки и где уже существует зрелый НКО-сектор. А это скорее редкий случай в масштабах России. В малых же, более изолированных и дотационных муниципалитетах кооперация чаще остаётся персонализированной. Что это значит? Ещё Патнэм показывал, что эффективность институтов связана не только с формальными правилами, но и с накопленным запасом социального капитала — привычкой к кооперации, устойчивыми сетями и нормами взаимности. Наш материал показывает, что на муниципальном уровне в России эта логика тоже работает, но с некоторой оговоркой: накопленный социальный капитал не всегда ведёт к формированию эффективных институтов. Очень часто он остаётся «привязан» к конкретным людям. А это значит, что он плохо масштабируется и легко разрушается при смене команды, главы или конфигурации местной власти. Также логика path dependence предполагает, что даже при формально схожих институтах реальные практики кооперации зависят от того, какие формы коллективной жизни сложились на территории раньше. В нашей экспедиции это особенно интересно. Вот что вы представляете, когда вам говорят об НКО? Обычно это какой-нибудь экологический проект, организация помощи детям или городской клуб. Нас же в сёлах и малых городах всегда (помимо прочих) встречало такое трио: батюшка, казачий атаман и представитель совета ветеранов. Такие вот исторически сложившиеся формы общинности и самоорганизации в провинциальном обществе. И что с этим делать? На локальном уровне конфигурация доверия (выгода или идентичность? человек или институт?) показывает, каким образом государство реально присутствует на территории: через безличные процедуры, через сеть посредников или через персональные договорённости. И это в том числе различия по способу встраивания гражданской активности в систему публичной власти. Поэтому проблема эффективности не сводится к дефициту институтов как таковых. Скорее, речь идёт о принципиальном несоответствии между устройством общества и теми управленческими решениями, которые на него универсально накладываются сверху. Наше исследование показывает, что модели взаимодействия власти и НКО должны учитывать тип локальной среды. Где-то работают формализованные процедуры, а где-то — прежде всего личные сети, репутация и повторяющийся опыт совместной работы. Поэтому задача управления — не заменить живое доверие анонимной бюрократией, а способствовать превращению локальных рабочих связи в устойчивые, но не слишком тяжёлые механизмы кооперации. Это может быть как закрепление удачных практик и создание посреднических площадок, так и развитие муниципальных координаторов или ресурсных посредников, которые умеют работать и с формальными правилами, и с локальными сетями. 👀бесполезный политолог

🔥 Завтра на Апрельской конференции Участвуем завтра в постерной сессии Апрельской международной конференции имени Е.Г. Ясина с моей чудесной коллегой Настей в 14:30 в Атриуме. Будем рассказывать про конфигурации доверия между НКО и муниципалитетами в малых…

🔥Завтра на Апрельской конференции Участвуем завтра в постерной сессии Апрельской международной конференции имени Е.Г. Ясина с моей чудесной коллегой Настей в 14:30 в Атриуме. Будем рассказывать про конфигурации доверия между НКО и муниципалитетами в малых городах и поселениях Челябинской области, куда мы ездили с экспедицией. Приходите!

Ирина Гехт и Мария Костюк: две модели образа женщины-губернатора в современной России Как-то давно я с коллегами писал про образы женщин-губернаторов в России на материале четырёх кейсов. В качестве заключения определили, что гендер как самостоятельная имиджевая стратегия почти не используется женщинами-политиками: они стремятся выглядеть прежде всего эффективными управленцами. При этом во многом их образы остаются гибридными, сочетающими рациональную компетентность со всё-таки сохраняющимися символами заботы и традиционной феминности. Сегодня в России две женщины-губернатора — Ирина Гехт в НАО и Мария Костюк в ЕАО. Их публичные образы позволяют проверить, меняется ли эта модель. Ирина Гехт выстраивает образ сдержанного и компетентного социального администратора. В её публичной подаче главное место занимает повседневная управленческая работа: поездки по муниципалитетам, встречи с жителями, контроль за социальной сферой, медициной, инфраструктурой, жизнью отдалённых поселений. Важную роль играет и локальная северная идентичность: Гехт стремится показать уважение к самобытности НАО, его северным традициям и образу жизни. При этом её образ остаётся встроенным в федеральную вертикаль и легитимируется через доверие президента и работу в логике нацпроектов. Визуально она характеризуется аккуратным деловым стилем, мягкой, но строгой феминностью и образом спокойного, надёжного руководителя. Образ Марии Костюк же в большей степени формирует образ «губернатора служения». Её управленческая повестка тесно связана с патриотической и мобилизационной риторикой, темами долга, памяти, СВО и новой элиты. Костюк легитимирует себя не только как эффективного руководителя, но и как человека, который воспринимает управление регионом как часть государственной миссии. Даже хозяйственные и социальные вопросы у неё нередко подаются через язык служения стране и ответственности перед будущим. Визуально это выражается в более строгом и дисциплинарном стиле: закрытые силуэты, более сдержанная мимика, подчёркнутая собранность. Общее между ними — ориентация на роль эффективного администратора. Различие — в типе этой эффективности: у Гехт она социально-интегративная, у Костюк — более мобилизационная. Если смотреть в динамике, то сама основа образа женщины-губернатора в России существенно не изменилась. Как и раньше, её публичная легитимность строится не на подчёркнутой гендерной идентичности, а прежде всего на демонстрации управленческой компетентности, собранности, способности контролировать ситуацию и добиваться результата. Однако внутри этой общей модели появились новые внутренние стратегии. Если в более ранних кейсах акцент чаще делался на сочетании рациональности с социальной чувствительностью, заботой и символической феминностью, то в современных образах заметнее расхождение между разными типами женского губернаторского лидерства. В этом смысле меняется не фундаментальная логика имиджевых стратегий женщин-губернаторов, а способы их наполнения в контексте российской политики последних лет: от социальной интеграции до патриотической мобилизации.

🔥«Из андерграунда на экраны»: первый в мире либертарианский президент — Хавьер Милей. Олег Пырсиков и Алексей Скворцов Третий выпуск журнала «Фронда» доступен для предзаказа. Тематика выпуска: «Политические маргиналы: между протестом и системой». 🔔Фронда — первый в России глянцевый альманах для новой русской интеллигенции, посвященный актуальной политике. 🔗 Кстати, у СтудВоли есть выдеоэссе про Хавьера Милея на YouTube.

Запрет никаба как тест политического порядка В России, как и в других странах, который год производятся попытки запретить ношение никаба — и иногда даже хиджаба. Призывы звучат со стороны как отдельных общественников, так и со стороны губернаторов, главы Следственного комитета и иных представителей власти. Справедливости ради, на потенциальный запрет негативно отреагировали в Правительстве: на законодательном уровне подобные регуляции противоречили бы Конституции РФ. Тем не менее, дискуссия развивается, и здесь важно увидеть не только частный спор о «безопасности» или «традиции», но и более общий вопрос о границах власти над телесностью и видимостью человека в публичном пространстве. Государство регулирует не только действия (что человек делает), но и формы присутствия (как он выглядит), превращая внешность в объект управления. Однако этическая проблема начинается там, где средство контроля подменяет собой предмет регулирования: вместо пресечения конкретных преступлений и рисков вводится универсальная презумпция подозрительности по признаку одежды. Такая логика сдвигает политику от принципа индивидуальной ответственности к принципу коллективной принудительной маркировки. С точки зрения этики такой запрет требует строгого обоснования именно через предотвращение конкретного, вероятного и проверяемого вреда — а не через эстетическое неприятие или страх перед инаковостью. Иначе публичная власть начинает действовать как своего рода моральный арбитр, задающий «правильный» образ гражданина (вместо обслуживания интересов граждан). Однако подобные запреты вводят повсеместно уже по всему миру. Причём в лидерах — западные демократии. Никаб запрещён к ношению в Бельгии, Франции, Нидерландах, Австрии, Германии и даже Швейцарии. Это проблема «тирании большинства», как раз свойственная демократиям: нормы приемлемости определяются не поиском справедливых правил совместной жизни для разных групп, а простым агрегированием предпочтений большинства. Демократическая процедура сама по себе не гарантирует справедливости результата: она может оправдать и дискриминацию. Ещё интересны, кстати, феминистские аргументы в защиту хиджаба и никаба (да, такие есть): запреты на «слишком закрытую» одежду часто воспроизводят ту же самую, уже привычную нам структуру контроля над женским телом — патриархат. Даже если такие меры заявляются как защита женщин от угнетения или как способ обеспечения безопасности, в действительности они лишь подтверждают существующие гендерные иерархии: женщины подвергаются дискриминации как за «слишком откровенную», так и за «слишком закрытую» одежду. То есть они должны соответствовать достаточно узким нормам «правильного» стиля в одежде, который, с одной стороны, позволяет их сексуализировать, но с другой — обеспечивает реализацию «чувства собственности» со стороны «опекающих» их мужчин. Потенциальный запрет никаба — тест на то, какие моральные основания признаёт политический порядок. В идеале государство должно ограничиваться тем, что действительно необходимо для предотвращения конкретного вреда, а не превращать одежду в универсальный маркер угрозы. Можно вспомнить, как Ханна Арендт в «Истоках тоталитаризма» рассуждала о судьбе беженцев и апатридов после Первой мировой войны: миллионы людей формально оставались «людьми», но выпадали из политического сообщества и тем самым теряли самое важное — право иметь права. Логика исключения работала не через доказанную вину, а через утрату признания и статуса, через превращение целых групп в «лишних», чьё присутствие терпят или вытесняют, но не признают равным. Это и стало основанием для будущего кошмара национал-социалистической идеологии. 🔔СтудВоля

Известный политолог-регионовед Александр Кынев объявлен иноагентом. Знаю Александра Владимировича много лет. Это один из лучших специалистов по российским регионам и большой патриот России. Отталкивать таких профессионалов - большая ошибка. Если уж кого и объявлять иноагентами, то пустозвонов, которые не отличат Краснодарский край от Красноярского, зато взахлёб готовы хвалить каждый чих начальства и в любой ситуации требовать массовых посадок и расстрелов. Вот это настоящие вредители.

Нейрослоп в чартах: экономика посредственности В тиктоке и рилсах много паники вокруг «засилья» ИИ-музыки в чартах. Песня «Сыпь, гармоника!» на стихи Есенина вообще первом месте. Всё пропало, искусство умерло. Не понимаю причины суматохи: чарты уже давно заполнены максимально простой, коммерчески выверенной музыкой, направленной на конкретную аудиторию. Эта музыка играет в кальянных и на радио в такси как внешний шум. Неудивительно, что «нейрослоп» вытесняет просто «слоп», который раньше производился вручную. Если продукт изначально алгоритмизируем, алгоритм его и будет производить в итоге. Те, кто потребляли стандартизированный «проходняк», так и продолжают его потреблять. Генеративные модели лишь ускорили и удешевили процесс создания того, что и так создавалось по одним и тем же формулам. Аналогичная логика прослеживается в дискуссиях вокруг «низового» визуального контента. Значительная часть недовольства нейросетями исходит от художников и дизайнеров, производящих максимально простой и однотипный продукт. На мой взгляд, если визуал, созданный нейросетью, оказывается для заказчика функционально эквивалентным человеческому, это означает, что ключевым критерием выбора является не художественная ценность, а достаточность результата. Бизнес переходит на ИИ не из идеологических соображений, а из рациональных: когда целевая аудитория не различает уровни художественной сложности, экономически оправдан более дешёвый инструмент производства. Это не смерть искусства, а только автоматизация создания стандартизированного культурного продукта, направленного на конкретную целевую аудиторию. Культура массового потребления всегда строилась на стандартизации, повторяемости и снижении издержек. Просто раньше эту стандартизацию выполняли люди. ИИ же показал, что огромный пласт современной индустрии — это не творчество, а конвейер. Подлинное художественное высказывание не конкурирует с генеративным нейрослопом. Нейросеть не способна на авторскую позицию, концептуальную глубину и, что самое главное, — эстетическую новизну. Ни в музыке, ни в визуале, ни в текстах. Алексей Скворцов 🔔СтудВоля

Тактическая акция со стратегическими потерями Вчера появилась новость, что в России начинается процесс замедления работы Telegram. Решение, на мой взгляд, глубоко контрпродуктивное именно с точки зрения долгосрочных интересов государства. Давайте посмотрим на ситуацию с позиции стратегических целей властей. 1. Государство добровольно сдает медиаполе. Важно понимать, что Telegram не является какой-то сугубо «оппозиционной площадкой». Это не закрытый клуб русофобов. Это полноценная (крупнейшая в России!) арена, медиа-пространство. И на этой арене российские государственные медиа, федеральные и региональные органы власти, губернаторы и общественные деятели ведут на самом деле довольно успешную конкуренцию за смыслы. А блокируя платформу государство просто самоустраняется. Освободившееся пространство естественным образом мгновенно займут те, с кем за смыслы и боролись. 2. Массовый и бесплатный урок по обходу ограничений. Каждая крупная блокировка — это ускоренный курс по обходу ограничений для российских граждан. Ещё пару лет назад это делали единицы. Сейчас — практически каждый активный пользователь. При этом человек, обходящий блокировку Telegram, получает ключ и ко всем другим заблокированным ресурсам. Контроль над инфополем не усиливается, а только фрагментируется. 3. Потеря лояльной аудитории. Обычный пользователь, который будет обходить замедление, просто чтобы продолжать общаться с близкими или читать любимых блогеров, теперь будет вынужден потреблять контент в общем потоке, где альтернативные и зарубежные каналы информации начнут занимать нишу уходящих российских медиа. Лишая людей удобного официального контента внутри платформы, мы подталкиваем их к поиску альтернатив. Государство теряет канал прямого воздействия. 4. Дискредитация альтернатив. Попытки перенаправить поток на другие платформы сталкиваются с проблемой доверия. Эти площадки в глазах значительной части аудитории воспринимаются как сугубо «государственные» — и при этом теперь будут нести на себе стигму навязанных, связанных с вынужденным переселением. А в нашей стране и без того с доверием к государству не очень хорошо местами. Замедление Telegram означает уход государства с одной из ключевых площадок = капитуляция и создание неуправляемого вакуума. Вакуум не терпит пустоты: его заполнят другие игроки, чьи цели могут быть противоположны государственным. Бороться за умы, уходя с поля боя, — странная тактика.

Меня учили, что какое-либо направление мысли приобретает статус научной дисциплины, когда появляется профильная кафедра в университете и на ней начинают обучать студентов. Набрасывая общую структуру, Ломоносов предложил открыть три факультета: юридический, медицинский и философский. …Таким образом, в университете открывались 10 кафедр: всеобщей юриспруденции, российского права и политики – на юридическом; химии, натуральной истории и анатомии – на медицинском; философии, физики, красноречия и истории – на философском». Так где и когда зародилась политическая наука? Я с этой мыслью живу полгода. Теперь и вы живите. С праздником всех причастных ✨✨✨

💡С кем говорят губернаторы? Недавно писал про статью «Autocratic Audiences and Linguistic Complexity», в которой авторы доказывают, что язык публичных выступлений российских губернаторов меняется в зависимости от политического контекста. В регионах с более нестабильной электоральной ситуацией и большей долей оппозиционно настроенных избирателей губернаторы склонны говорить проще и понятнее. И вот обнаружил, что авторы также выложили полный датасет по результатам своего исследования. ❓ Стало интересно посмотреть на связь Automated Readability Index (индекса, отражающего сложность языка) в региональной разбивке с имеющимися данными по зависимости региона от центра. Поверхностно, без контрольных переменных, но всё же. И сопоставление действительно показывает закономерность (p = 0.048, коэффициент +2.40): в более зависимых от федерального центра регионах губернаторская речь в среднем оказывается более сложной. Тексты содержат более длинные предложения, формализованные конструкции и в целом требуют большего «языкового усилия» со стороны читателя или слушателя. В менее зависимых регионах речь, напротив, чаще бывает проще и более однородной. ⚠️Можно предположить, что зависимость от центра меняет саму логику адресации публичной коммуникации. В менее зависимых регионах губернатору важнее быть понятным жителям, выстраивать горизонтальный диалог, объяснять решения и демонстрировать вовлечённость в локальную повестку. В более зависимых регионах публичная речь чаще выполняет другую функцию — она становится частью управленческой и отчётной коммуникации, ориентированной вверх, на федеральную вертикаль. То есть зависимость региона от федерального центра влияет не только на содержание губернаторских сообщений, но и на то, как именно эти сообщения формулируются и кому они адресуются. Однако это надо ещё доказать и проверить в полноценных моделях.