Post #4354

Страх будущего От его строчек мне становилось страшно. Горе выпил до дна, Завтра будет война, Отпевая весну Сын ушёл на войну. Ночь над нами, как чай, Чайкой в небе печаль, Ты не отвечай… В декабре 2012 года я сидел в кинотеатре в центре Петербурга. На экране несся черный джип с людьми внутри: два бандита, пенсионер, проститутка и Олег Гаркуша. Это был фильм «Я тоже хочу» Алексея Балабанова — в тот момент я не знал еще, что это будет последняя работа режиссера, но что-то такое прорывалось — во многом благодаря бесконечно повторяемым строчкам из стихов Введенского, распеваемым Леонидом Федоровым. Введенский меня пугал. Одно из великих его умений как поэта, которое меня, полного профана в поэзии, совершенно завораживает — создавать страшное и непознаваемое из самых обычных слов. Образы толпятся на его строчках как черти на кончике иглы, так и норовя напасть на тебя и запугать. «Мне страшно что я не трава, мне страшно что я не свеча. Мне страшно что я не свеча трава», — и вот уже эти слова превращаются в «музыкальный воздух», которым опасно душать, но и удержаться от вдоха совершенно невозможно. Я смотрю на его фотографии. Самая заурядная внешность, будто бы лишенная тех черт, которые мы привыкли называть поэтическими. Похож одновременно на соседа в трамвае и на однокурсника. Но только вот глаза… В них даже не печаль, а мудрость знания — понимания того, что грядет, и тех испытаний, что предстоит пройти на этом пути. Это не страх смерти, который можно иногда разглядеть во взгляде — даже в собственном — это именно понимание того, что будет, но, одновременно, и принятие этой судьбы. Это умение — стихотворное шаманство вместе с пониманием будущего — невозможно выработать, его можно лишь получить свыше. Именно это меня пугало и завораживало, потому что это будто бы прямо доказывало, что есть вещи, которые сильнее и больше нас, но нам неподвластны. И кому-то дан дар видеть дальше, чем всем остальным, но большинство из нас так и будут ходить в полутьме, лишь иногда угадывая очертания фигур вокруг. На экране умирал Алексей Балабанов. Все это было так странно и грустно, что хотелось скорее выйти из зала и попытаться освободиться от этих страшных образов. Фильм и правда подошел к концу. Вскоре подошла к концу и жизнь Алексея Балабанова — уже не в кино, а в жизни. А через 40 дней после его смерти рухнула колокольня, которая была центральным образом его последнего фильма. Все не случайно. На Невском проспекте было холодно и слякотно. Я шел и думал о том, как арестовывали Введенского. Ночная Съезжинская, звонок в дверь, который не дает никакой надежды на другое истолкование. Колотящееся сердце, в полутьме не сразу получается отпереть дверь. За ней — чекисты. «Я нюхал эфир в ванной комнате. Вдруг все изменилось. На том месте, где была дверь, где был выход, стала четвертая стена, и на ней висела повешенная моя мать. Я вспомнил, что мне именно так была предсказана моя смерть». Может быть, именно об этой двери он и думал? С небольшим усилием я отбросил эти мысли из головы, лишь подумав еще раз о том, что поэзия — это чистая магия и оценивая ее, надо искать именно вот такое волшебство, чудо. Пусть оно будет страшным, но зато впечатляющим. И пошел домой. я видел горные потоки, я видел бури взор жестокий, и ветер мирный и высокий, и смерти час напрасный. #люди_и_годы#сенников