ЕГОР СЕННИКОВ

В мае готовим онлайн-встречи с разговором на тему «Расцвет советского кино в эпоху застоя» В 1970-х «оттепель» сменилась «застоем», стагнация общественной жизни сопровождалась ограничениями гражданских и творческих свобод. Но кино не замирало в развитии. Именно в «застой» сформировался образ советского кинематографа, который остается эталонным для массового зрителя. Создают комедийные хиты Леонид Гайдай и Эльдар Рязанов, популярность набирает жанровое кино — детективное, шпионское, музыкальное. И тогда же выходят шедевры Андрея Тарковского, Ларисы Шепитько, Андрея Кончаловского, Киры Муратовой. Как новаторство молодых кинематографистов отвечало на однообразие окружающего быта? Почему именно тогда достигло расцвета коммерческое кино? Какие герои и сюжеты стали важнейшими на экране в застойную эпоху? На эти вопросы попробуют ответить киновед, основатель журнала «Сеанс» Любовь Аркус, публицисты Юрий Сапрыкин и Егор Сенников. Встречи пройдут онлайн в Zoom, 8 и 22 мая в 19:00. Каждая продлится ≈90 минут. В ходе разговора можно будет задавать вопросы в чате.Вход за символическую цену скромного свидания в кофейне. Билеты и подробности по ссылке: https://seance.timepad.ru/event/3959362/

К 70-летию любимого режиссера немного высказался о нем: Удобно считать обычным провокатором человека, который вытатуировал себе на костяшках слово FUCK и размахивает кулаком перед объективами камер. Манипулятор, шут — что с него взять. На самом деле, конечно, перед нами была постоянная манипуляция нашим вниманием и поведением, целью которой, помимо шутки, было вывести нас на серьезное и неприятное размышление о самих себе. Триеровский пессимизм, родившийся в такой спокойной, такой благообразной Дании, был удивительно всепроникающим в 2000-е и 2010-е годы, когда сама реальность как будто намекала, что дальше все будет только лучше, чем вчера, а если о чем и нужно переживать, то о том, чтобы успеть купить новую модель телефона, которую презентуют в сентябре. Он хлестал нас по щекам, пытаясь разбудить. Но и к себе был беспощаден: в его последнем на данный момент полнометражном фильме «Дом, который построил Джек» он, кажется, решил подвергнуть критическому разбору самого себя — архитектора. Вдруг за камерой все эти годы стояло какое-то чудовище, которому просто нравилось мучить выдуманных женщин? Вдруг все эти разговоры об искусстве, цитаты из Гленна Гульда и размышления о рыбной ловле лишь прикрытие злой воли режиссера, который творчеством маскирует свои ужасные наклонности. В общем, почитайте!

Плата за силу: Диккенс, горе и слабость Прошлой осенью Сергей Простаков поделился на «Кенотафе» своей рецензией на первый сезон сериала HBO «Больница Питт», назвав его одой профессионализму, стоицизму и умению делать то, что должно. Резидент «Кенотафа» Егор Сенников рассказывает о втором сезоне сериала, который подхватывает идеи у первого, но ведет их в другом направлении. Диккенсовский. Это слово первым приходит на ум, когда размышляешь о том, что общего можно найти у лучших сериалов, созданных HBO за последнюю четверть века. «Клан Сопрано» и «Прослушка», «Настоящий детектив» и «Наследники» — все это не столько даже сериалы, сколько большие романы-высказывания о мире, в котором мы живем. При этом, в каждом из этих серьезных и глубоких высказываний создается и свой убедительный мир, в который нам легко поверить: мы понимаем как здесь живут богатые и бедные, как пахнет дешевая еда и каким одеколоном надушен швейцар у дверей дорогой гостиницы, как здесь себя ведут глупые и умные, красивые и уродливые, худые и толстые, отчаявшиеся и неисправимые оптимисты. Судьбы этих людей переплетены тем удивительным и странным миром, в котором они живут. Диккенс в «Холодном доме» связывает линии жизни разных людей Канцлерским судом — здесь решается их будущее; перед глазами судей — и нашими, — проходит вереница типажей, каждый из которых дает нам представление о том, как устроено общество Викторианской Англии. Здесь же фундаментом мира сделано отделение скорой помощи в Питтсбургской больнице. Результатом стала «Больница Питт» — главный сериал эпохи катастроф, которую мы все сейчас проживаем. Метод рассказа, который был найден и сочтен удачным в первом сезоне, используется во втором — мы постоянно едем на американских горках ощущений. Нас бросает то в ужас, то в холод, то в жар, иногда успевая усмехаться, но в основном сдерживаясь от слез. Мы ведь так и живем в последние годы: держимся за ремни безопасности и надеемся, что на следующем повороте нас не выбросит за борт. Так и герои «Питта», стиснув зубы, делают свою невероятную — и, при этом рутинную, — работу, стараясь не сойти с ума и не выпасть из реальности. Вот на эти стиснутые зубы и решили обратить внимание создатели сериала. Первый сезон был действительно одой труду — умению оставаться профессионалом перед лицом неприятных вызовов и боли; невероятной способности собраться в единый коллектив и справиться с бурей. Второй сезон выясняет — а какова цена этого преодоления? Какие раны оно оставляет в душе? Глубокие. Возможно, незаживающие. Каждый из героев первого сезона во втором оказывается настолько травмированным, что того и гляди сорвется. Морально-волевые качества, дух, сила — называйте как хотите, — не бесконечный ресурс; он имеет свойство истощаться. И тогда вам придется еще тяжелее, чем в момент кризиса. И ваша ментальная оборона, как и писал Элиот, начнет погибать — не со взрывом, а с всхлипом. Конечно, «Питт» — в первую очередь сериал о состоянии Америки здесь и сейчас. На этих койках лежат левые, правые, сюда приходят агенты ICE, здесь накокаиненные богачи соседствуют с пожилым алкоголиком, а реконструкторы в одеждах XVIII века могут поднять с пола кепку MAGA, а сын иммигрантов с Гаити лежит рядом с чернокожим атлетом. И каждый из них обозначает одну из тех линий разлома, которые раскалывают американское общество прямо сегодня — или собирают его заново вокруг новых проблем. Но, конечно, это и сериал о каждом из нас — если смотреть поверх сугубо американских проблем. Это нас сдувает ветер истории, это мы идем через хаос, путаницу, абсурд и смерть, страшное и странное, стараясь не растерять последние капли рассудка и веры в себя. Горе впечатывается в нас, оставляет свой радиационный фон, травит душу. Но поддаваться ему не надо. В бушующем море еще остались места - тоже не спокойные, но способные сопротивляться катастрофе. Конечно, сохранять внутренний стержень бесплатно не получится. Но тогда на помощь вам придут слезы – и станет чуть лучше. Горя они не отменят, но дадут вам короткую передышку. Сейчас и этого достаточно. #сенников#рецензии_на_кенотафе

Запись субботнего стрима — отдельным файлом В субботу провел стрим с двумя замечательными гостями — Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги Романа Кима «Три дома напротив соседних два», вышедшей в издательстве Ad Marginem. О книге, а, больше — про самого Романа Кима и поговорили. О том, как он совмещал публичную деятельность, преподавание и работу на разведку, почему ругал японских эгобеллетристов и какие оставлял шифровки в своих произведениях. Чем его раздражал Джеймс Бонд и как он послужил рождению Штирлица. И почему о нем предстоит написать еще много книг и снять фильмов. Загружаю отдельным файлом сюда — для тех, кому сложно добраться до ютуба. А тех, кому легко — очень прошу подписаться на канал. Очень хочется доползти до тысячи подписчиков, вдруг это посильная цель! ТАЙМКОДЫ СТРИМА: 1:53 Кто такой Роман Ким и почему о нём хочется узнать всё 3:52 Как Ким появился в жизни Анны Слащёвой и Александра Куланова 8:34 Трубка с Ваганьковского: момент, после которого пришлось писать книгу 9:56 Белые и кровавые пятна биографии Романа Кима 12:28 Разведчик, критик, литературный полемист: как это вообще совмещалось 14:29 Советское японоведение и 1937 год 18:36 Ким как особняк, дороги к которому заминированы 19:16 Как собиралась книга «Три дома напротив соседних два» 20:11 Глоссы, рецензии, компромиссы и вечная мечта издать вообще всё 24:56 Эгобеллетристика: японский автофикшн до того, как это стало модным 30:42 Странная полка Кима: классики, маргиналы и насмешка над читателем 33:42 Госсипу: сплетни, драки, жёны и гороскопы японских писателей 35:16 Кто сегодня читает японскую литературу межвоенного времени 36:52 Советская оптика Кима 39:23 Ким, который хотел стать японским писателем 40:45 Пролетарская литература, которую Ким вроде бы хвалит, но не очень любит 44:09 Послевоенная Япония глазами Кима 45:19 «Тетрадь, найденная в Сунчоне»: шпионский детектив как путеводитель по Токио 47:59 Был ли Ким в Японии после войны? 51:08 Ким в Японии: переводы, неизвестность и проигранная битва с Флемингом 53:50 Джеймс Бонд против советского ниндзя: вопрос из чата 57:53 Что известно о Киме-разведчике: золото, коды, сейфы и японские документы 1:00:14 Ким в тюрьме, японское посольство в Куйбышеве и работа, которая не прекращалась даже под арестом 1:01:45 Новая книга о Киме: документы, наследие и 624 страницы кимоведения 1:03:18 Ким, Юлиан Семёнов и рождение Штирлица 1:06:35 Роман Ким и братья Стругацкие 1:07:03 Шифровки Кима: лисы, диссертации и загадки в тексте 1:08:53 Ким, Стругацкие и японские детективы 1920–1930-х 1:10:04 Главная загадка Кима: кем он сам себя считал? 1:12:16 «Идеальный ниндзя»: письмо Кима и зверь, укрывшийся европейским этикетом 1:14:07 Финал: почему о Киме ещё будут писать книги и снимать фильмы

ИКТОРИНА-2 От издательства Individuum — новая книга историка, журналиста, киноведа Егора Сенникова. Внимание вопрос — для тех кто реально хочет книгу Егора — как назывался первые лет пять с начала Телеграма канал Сенникова? Ответы ЛС @fuckfuckfuckityfuck первые два правильных получают книгу от Individuum

Начинаем — заходите! https://www.youtube.com/watch?v=6_O6iaLekvo

Уже через полтора часа встречаемся на стриме Встречаемся сегодня в 13:00 по Мск (да, вот так рано) на моем канале с замечательными гостями — Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги Романа Кима «Три дома напротив соседних два», вышедшей в издательстве Ad Marginem. Поговорим о Японии, шпионаже, востоковедении и о том, как и чему Ким научил братьев Стругацких - говорим завтра на стриме! Обязательно приходите, подписывайтесь на канал - и задавайте вопросы!

Неуловимость Эренбурга: лирическое отступление I В небольшой заметке на полях резидент «Кенотафа» Егор Сенников напоминает себе и читателям о том, почему так интересно разбираться в жизни Ильи Эренбурга. Когда долго пишешь об одном человеке, то начинаешь смотреть на него другими глазами. Сживаешься с ним и его образом мыслей, начинаешь на ошибки и прегрешения смотреть мягче (потому что лучше понимаешь обстоятельства, в которых они происходили), злишься на его недругов, которые что-то важное так и не поняли в нем. В каком-то смысле даже начинаешь смотреть на реальность его глазами — даже если не хочешь. Помню как вздрогнул, когда понял, что Стивен Коткин в своей биографической эпопее о Сталине явно начал в какой-то момент смотреть на мир из окна кремлевского кабинета — и там, вдали, прозревал классовые конфликты, геополитические расколы, движения дивизий и фронтов, армии рабочих… И в этом случае можно пересечь опасную границу Надо констатировать — у меня с Ильей Эренбургом этого не происходит. Конечно, дело тут не только в том жанре, в котором я пишу о нем — это такой набор небольших эссе-реакций на тексты, мысли моего героя, важные сюжеты; такая обрывочность позволяет не погружаться уж слишком глубоко. И не только в моей неискушенности в биографическом жанре. Но еще и в том, что в случае с Эренбургом легко держать дистанцию. Никогда не получается сказать, что ты совпадаешь с ним во всем. Он все время куда-то ускользает, не желая укладываться в единые рамки. Не положишь личное дело в одну ячейку — не подходит никуда. Причем противоположные качества сочетались в нем с удивительной естественностью, как детали мозаики, идеально входящие пазами друг в друга. Может поэтому он, на самом деле, не вошел в канон советской и русскоязычной литературы? Каждая его отдельная ипостась неизбежно тащит за собой другие; одно от другого не отделишь. Яростный, талантливый военный пропагандист Эренбург времен Великой Отечественной неотделим от пацифиста и противника войны Эренбурга времен Первой мировой. Когда я был молод, была уж война, Я жизнь свою прожил — и снова война. Я всё же запомнил из жизни той громкой Не музыку марша, не грозы, не бомбы, А где-то в рыбацком селенье глухом К скале прилепившийся маленький дом. В том доме матрос расставался с хозяйкой, И грустные руки метались, как чайки Человек, который играл роль одного из приятных человеческих лиц сталинского СССР на мировой арене — тот же, что дал имя эпохе уже послесталинской, назвал ее — и, на самом деле, показал пределы любого политического потепления; любая неуверенная оттепель рано или поздно сменяется ночными заморозками. Эмигрант, проживший вне России в общей сложности под три десятилетия — и автор «Молитвы о России», которую в годы Гражданской люди заучивали наизусть, уезжавшие из страны навсегда люди. Автор с вечной репутацией западника, почти иностранца (хоть и говорившего на французском с сильным русским акцентом), который, при этом хорошо знал цену лозунгам, выведенным на кумаче, и умел понимать как за вежливой улыбкой различить угрозы. Не советский, но и не антисоветский — он весь кажется каким-то странным существом: в чем-то холодным, в чем-то горячим, но, главное, остроумным. Я могу долго продолжать. Весь жизненный путь Эренбурга был извилистым, путанным — иногда Эренбург выходил на главную дорогу, но тут же с нее куда-то старался повернуть, сбежать, уйти одному ему известными тропинками. Одна из целей моего цикла об Эренбурге — попытаться его все-таки поймать, ухватить и описать; не дать Илье Григорьевичу выскользнуть в очередной раз. И вынести какие-то уроки. То, что уже удалось уловить — его вечное сомнение. В себе, в мире вокруг, в твердости любых непреложных истин. Постоянное желание сказать «нет» — как делает его лирический герой в «Хуренито». Умение уйти, но не закрыть дверь до конца, оставив себе возможность вернуться. Не был я учеником примерным И не стал с годами безупречным, Из апостолов Фома Неверный Кажется мне самым человечным. #улица_эренбурга#сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

И напоминаю, что завтра у меня будет очень интересный стрим — об очень необычном человеке. Встречаемся завтра в 13:00 по Мск (да, вот так рано) на моем канале с замечательными гостями — Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги Романа Кима «Три дома напротив соседних два», вышедшей в издательстве Ad Marginem. А говорим мы о писателе и разведчике Романе Киме. Из книг, что я прочитал в этом году — его впечатлила меня чуть ли не сильнее всего. Роман Ким был востоковедом-японистом, писателем, разведчиком — и крайне искусным литератором. Рассказывая об истории современной японской литературы, он находит такую интонацию, в которой естественно сочетается серьезность, дотошность — и какая-то очень ядовитая ирония; так пишут люди о том, что хорошо знают, любят, но, при этом, не хотят скрывать своего очень личного отношения. Реально, я был зачарован тем, как расссказ о том, в чем я вообще ничего не понимаю, построен как увлекательный публицистическо-литературно-политический очерк, в котором все время хочется остановиться и задуматься о том, что рассказывает автор. В общем — об этом, о Японии, шпионаже, востоковедении и о том, как и чему Ким научил братьев Стругацких - говорим завтра на стриме! Обязательно приходите, подписывайтесь на канал - и задавайте вопросы!

Оказывается, что знаменитый миллиардер Дж. Пол Гетти в какой-то момент установил у себя дома платный таксофон. На всех других телефонах в его доме были заблокированы диски набора, так что звонить куда-то вовне можно было только за деньги. Почему? В течение нескольких месяцев после покупки Саттон-Плейс в дом приходило и уходило огромное количество людей. Некоторые были гостями-бизнесменами. Другие были ремесленниками или рабочими, занимавшимися ремонтом и реконструкцией. Третьи были продавцами и доставщиками. Внезапно счета за телефон в Саттон-Плейс резко выросли. Причина была очевидна. Каждый из обычных телефонов в доме имел прямой доступ к внешним линиям, а значит, и к междугородним и даже зарубежным операторам. Самые разные люди пользовались этой редкой возможностью. Они поднимали трубку телефона в Саттон-Плейс и звонили подругам в Женеву или Джорджию, а также тетям, дядям и троюродным братьям и сестрам в Каракасе и Кейптауне. Стоимость их дружеских бесед, конечно же, списывалась со счета Саттон-Плейс. Через 18 месяцев, по словам миллиардера, поток входящих и исходящих звонков из Саттона уменьшился. Управление и эксплуатация дома пришли в разумный ритм. В связи с этим таксофон был убран, а с телефонов в доме была снята блокировка дисков.

Новый стрим — уже в эту субботу! После долгого перерыва — возвращаюсь со стримом. И не простым, а гостевым — в эту субботу в 13:00 Мск встречаемся у меня на ютуб канале. В новом стриме мы поговорим о недавно открывшей для меня фигуре российской культуры XX века - интересной и необычной. Поводом для разговора стала книга Романа Кима «Три дома напротив соседних два» вышедшая в издательстве Ad Marginem, которая поразила меня не только как рассказ о японской литературе, но и как литературное произведение написанной глубоко знающим материал человек с очень ироничной интонацией письма. Роман Ким был востоковедом, японистом, разведчиком, знатоком Японии, автором с несколько язвительным и емким стилем. Он прожил несколько разных жизней – и каждая из них заслуживает отдельного обсуждения. О Романе Киме будем говорить с Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги. Мы поговорим о том, кем был Роман Ким, какую он прожил жизнь и был ли склонен к мифотворчеству о себе. Поговорим о том, как устроена сама книга, о японской литературе, и о том, почему Ким пишет о ней с таким раздражением, азартом и почти хищным удовольствием. И, конечно, постараем ответить на вопросы зрителей! Телеграм-канал Александра Куланова — https://t.me/alexander_kulanov Телеграм-канал Анны Слащёвой — https://t.me/rokaitei Книга Романа Кима «Три дома напротив соседних два» на сайте издательства — https://admarginem.ru/product/tri-doma-naprotiv-sosednikh-dva/

Сирил Пауэр: провести линию под очередной главой жизни Итальянские художники-футуристы в основном встретили вступление Италии в Первую мировую с восторгом, поддержали военные усилия страны и значительная их часть отправилась на фронт. Многие проходили службу в Ломбардском добровольческом батальоне велосипедистов и автомобилистов. За собой всех повел Маринетти, веривший, что в огне войны сгорит не только мир старый, но выплавится и новый. Маринетти, Боччони, Фуни, Сирони, Сант’Элиа, Эрба, Буччи, Пьятти, Руссоло. Боччони погиб в 1916 году, упав с лошади во время учений. Сант’Элия добровольно записался в армию в 1915 году, а погиб год спустя под Монфальконе. Остальные выжили, даже те, которых тяжело ранило на фронтах. Но почти никто из них уже не работал в рамках футуризма: война поставила точку в тех поисках и заставила начать новые. Карло Карра во время войны познакомился с де Кирико и занялся сначала метафизическим поисками, а потом обратился к традиционной фигуративности. Луиджи Руссоло, пережив тяжелое ранение, занялся шумовыми экспериментами. Соффичи после войны постоянно писал мирные тосканские пейзажи. Сирони занимается настенной живописью и создает тяжеловесные депрессивные картины. И только Фортунато Деперо с Маринетти продолжают — каждый по-своему — футуристическую линию и с открытым забралом поддерживают режим Муссолини. Маринетти потом отправится и на Вторую мировую — и будет воевать против СССР под Сталинградом. Но вернуться с войны не изменившись — не получилось точно ни у кого. Британец Сирил Пауэр был несколько постарше, чем большинство футуристов (его сверстник — это Маринетти) — и он служит очередным примером того, что война, даже если опаляет людей не очень сильно, меняет то, как они смотрят на мир. К началу Первой мировой Пауэру было 42 года, он был состоявшимся архитектором, рисовальщиком, теоретиком. Автор трехтомной «Истории английской средневековой архитектуры», в которой поместил больше четырех сотен своих рисунков и иллюстраций. Он создавал и акварели, но в основном для себя — не для публики. Когда началась Первая мировая, он записался в армию и был комиссован в Royal Flying Corps. На фронт его не отправили — и он руководил ремонтными мастерскими на аэродроме Лимпн на побережье Кента, занимался обслуживанием и восстановлением самолётов. Под конец войны он еще спроектировал и построил военный мемориал по заказу Большой Западной железной дороги в Паддингтоне. Но после войны у него меняются интересы. Отчасти это связано с тем, что он подружился с художницей Сибил Эндрюс — они вместе выполнили много художественных работ. Но, кажется, что дело было не только в этом — а в новом взгляде на реальность послевоенной Европы. Он входит в мир художников, создает свой круг и школу и много пишет странных, но магнетизирующих линотипий и картин. Будь это изображение танца или эскалатора в лондонском метро, пассажиры в автобусе или карусель, станция метро или улица — во взгляде чувствуется настороженность. Он одновременно и заворожен живым движением механизмов (или людей, действующих как автоматы — например восьмеркой гребцов), но и боится его. Это привлекает и пугает, как и сама межвоенная эпоха строилась на противоречии между ужасами окончившейся войны и ощущением свободного полета к чему-то неизвестному впереди. Автобус с людьми внутри словно засасывается в какую-то воронку. Карусель раскручивается с бешеной скоростью, словно пытаясь ввинтиться в небо. Вагон метро несется в тоннеле, в полной тьме — а люди, привыкшие к этому, погружены в чтение утренних газет. Фигуры на теннисном корте ожесточенно стучат ракетками — так быстро и слаженно, что кажется, они представляют некий единый организм. Безликие пассажиры спускаются в метро — но сам эскалатор и тоннель искривлены, искажены — и это приковывает внимание, но и будоражит. Мировая война тянулась своими щупальцами в самые разные стороны - и обхватывала ими сердца и души. Для Пауэра она явно стала переломом, после которого он начал искать новый взгляд на эпоху. И нашел. #сенников#коврик_у_кенотафа