Post #4472

​​В новом цикле постов Егор Сенников движется из прошлого в настоящее, перелистывает дневники, мемуары и газеты и рассказывает о том, что писалось о жизни в России годы назад. Сегодня отправляемся на 70 лет назад — в 8 декабря 1953 года. Из рецензии Кузьмы Горбунова на новый роман Фёдора Панфёрова «Волга-Матушка река», Литературная газета, 8 декабря 1953 года: «Фёдор Панфёров знает жизнь не с чужих слов. На солнечные наши магистрали, на широкие просторы страны и в закоулки быта, где еще копошатся человечки вчерашнего дня, он смотрит смело и требовательно: ломай, рушь гнилье! Находи и поддерживай побеги молодости! Но не в каждом случае новое возвещает о своем появлении на свет громким криком. А старое пытается спрятать в тени или же загримировать под молодость свои одряхлевшие черты. Все это надо видеть, слышать и различать. У Панфёрова острый взгляд и слух». Про писателя Панфёрова говорят, что он присутствовал на вскрытии своей жены. Слухом этим делился писатель Леонов, у которого вполне могли быть свои счеты с Панфёровым, поэтому верить ему безоговорочно не будем. Но история так ложится на образ этого советского писателя, что в нее легко веришь. Панфёров, с его лицом, которое будто бы вырублено топором, писал такую же рубленую прозу, которая становилась предметом дружеских (и не очень) насмешек еще в 1920-е годы. Писатель и критик Владимир Березин выдвигает версию, что пародия Ильфа и Петрова на «деревенского писателя-середнячка» из «Золотого теленка» — это про него, про Панфёрова. Ну что, почему бы и нет. Его главный роман «Бруски» начинается с такого абзаца: «И в эту годину жители Широкого Буерака ждали ее, весну. Они каждое утро поднимались с одной и той же мыслью, шли за околицу, щупали там пахоту и пристально всматривались в даль полей. Над полями висело серое, тупое и вязкое, как вата, небо. Временами оно разрывалось, тогда по нему начинали метаться непричесанные тучи, посыпая землю мелким, колючим дождем». Роман «Бруски» я не читал, врать не буду. Но читал его рассказы, а также работы других классиков социалистического реализма — вроде «Цемента» Гладкова, «Гидроцентрали» Шагинян и «Журбиных» Кочетова. Читать все это, говоря по совести, невыносимо — и делать это можно только из исследовательского, «антропологического» интереса. И говорить про Панфёрова интересно как про советского литературного генерала. Две Сталинские премии. Мастер литературно-партийной борьбы — сначала в 1920-е его критиковал Горький, потом, в 1935 году, Горького критиковал он. Многолетний главред журнала «Октябрь» — с 1931 года и до смерти в 1960 году, с перерывом в 1954–1957 годах. «Черносотенец» — по словам Пришвина, который хорошо его знал, так как постоянно печатался в «Октябре». По слухам — в фаворе Сталина в послевоенные годы. Своим друзьям, впрочем, любил рассказывать, как в 1937 году был под угрозой ареста, но в итоге позвонил Поскребышеву, тот устроил ему прием у Сталина — и все проблемы решились. Историю эту рассказывал со вкусом — закуривая папиросу и делая драматические паузы… Но я думаю даже не об этом. 8 декабря 1953 года. Не прошло еще года со смерти Сталина. Почти ничего, что знаменовало бы новую эпоху, еще не произошло — да, весенняя, «бериевская» амнистия, крушение Берии, робкое обновление в культуре. Но Берия еще официально не расстрелян, не расставлены все фигуры на шахматной доске большой советской политики и не убраны лишние. Признаки нового слишком еще робкие, неуверенные. И пока Ахматова несет свой сборник стихов в издательство (выйдет в печать только в 1958 году), а Русланова дает первый концерт после амнистии, в главной литературной газете страны один важный сталинский писатель (Горбунов, один из певцов Беломора) расхваливает книгу другого сталинского писателя о конфликте хорошего с лучшим — об отважном партработнике, неустанно борющемся за преобразование природы. В Москве тепло и бесснежно. Первый послесталинский год катит к концу — и пока еще ничего не понятно. Тень от тирана еще не растаяла — и потому так грустно читать такие рецензии в газете, на которые раньше не обратил бы внимания. #сенников