Post #5177

Сон и явь Два старика. Первый смолоду творит как будто бы слегка задремав, прикрыв глаза — и размышляя о том, какую краску лучше здесь подобрать. Другой переживает две войны и три эмиграции, но сохраняет трезвость духа и ясность зрения. Егор Сенников в новом выпуске цикла «Расходящиеся тропы» бродит по чужим сновидениям и пытается понять — как окинуть взглядом всю прожитую жизнь и остаться честным. «Наверное, будь я молодым, я бы писал иначе. Время диктует свою форму. Но я даже не могу себя сейчас представить молодым. В чем-то, я даже сейчас чувствую себя учеником». Валентин Катаев — самый сновидческий русский писатель. Чем старше он становился, тем больше проникнуты его произведения сомнамбулизмом. Самые острые вещи, написанные в поздние годы жизни, происходят как будто в полусне. «Он живет и действует во сне. Он спит. Он спящий», — так представляет Катаев главного героя повести «Уже написан Вертер», которому предстоит побывать в мрачных подвалах одесской ЧК и столкнуться с неизъяснимым ужасом. Но и сама история — это лишь сон переделкинского обитателя и потому в ней все так странно. Вроде все видишь — а не ухватишься. И вот мелькают: люди в подвале, чекисты выкрикивают фамилии, родные на улице со слезами смотрят на списки казненных, чекист Бесстрашный, похваляющийся тем, что недавно в Монголии отрезал людям косы, превращая их в «урожай революции». Это напечатано в 1980 году в «Новом мире» и вызывает скандал — хотя и предваряется вступлением: «В основе этой повести не конкретные воспоминания, но память о целой эпохе». Но память никому не нужна, Катаев не угодил ни левым, ни правым, все недовольны. Ну и пусть. Сам Катаев считает, что раз советская власть может такое опубликовать, то она еще в состоянии за себя постоять. У него с ней свои отношения: в конце концов, мог последовать за своим учителем Буниным в эмиграцию в 1920 году, но делать этого не стал. И шел дальше по жизни сам. Катаев — не писатель. Он художник. Сам подбирает краски и материалы — и за свои работы отвечает перед собой и Богом. Мир вокруг, конечно, есть. Куда без него. Но Катаев не хочет ему открываться. О сокровенном — не рассказывают. И лишь в обрывках сновидений удается иногда прочитать то, что он думал о мире и о тех, кого пережил. «Двери вагонов откатили. Солнце. Голубое небо. Ветерок. Легонькие облака. Совершеннейшая тишина. Ни одного выстрела». Роман Гуль — участник Ледяного похода Добровольческой армии, — уезжает в самом начале 1919 года. Эмиграция начинается с тишины. Но Гуля будто она гнетет: и он постоянно возвращается мыслями в огненные годы революции и гражданской войны, когда впервые остро понял, почему она так страшна: «Это значило, что я должен убивать неких неизвестных мне, но тоже русских людей: в большинстве крестьян, рабочих. И я почувствовал, что убить русского человека мне трудно. Не могу». Катаев спорит с собой. Гуль борется с историей. Если Катаев и в 1985 году называет себя учеником, то Гуль быстро становится учителем. Первая эмиграция, немецкая, заканчивается нацистским лагерем, из которого, впрочем, удается унести ноги. Во второй Гуль наблюдает за крахом Франции и после войны делает выбор в пользу Нового Света. В США он издает журнал, в котором учит уже новых мигрантов из России и констатирует гибель русской культуры. Не принимает нового времени даже в мелочах («Перекур? У нас не было такого слова, это блатное слово!»). Провозглашает для себя императив свободы: «…в моей скитальческой жизни я всегда чувствовал облегчающее душу удовлетворение, что живу именно вне России. Почему? Да потому, что родина без свободы для меня не родина, а свобода без родины хоть и очень тяжела, но все-таки остается свободой». Катаев никому ничего не хочет доказать, он пишет картины (или, по его выражению, «делает вещи»). Гуль довоевывает Гражданскую, все хочет найти последний, окончательный ответ. Катаев, отправляясь на машине в прошлой пишет «Алмазный мой венец». Гуль свои мемуары назовет «Я унес Россию». Один спит, другой нет. Но кто тут зрячий? #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty