Post #5451

Взгляд с той стороны — что видно в бинокль В конце 1920-х годов редакция советского литературного журнала «Новый мир» обратилась с анкетой к нескольким европейским (преимущественно немецким писателям), в которой задавался ряд вопросов о том, как они воспринимают советскую литературу. Помимо разных тем в этой анкете поднимался и вопрос о том, какие советские писатели кажутся анкетируемым наиболее интересными. Ответы были опубликованы в июльском номере 1930 года — и посмотреть на них сейчас интересно: во-первых занятно, какими виделись величины советской литературы из Европы тогда, во-вторых, показательны и судьбы тех авторов, которые ответили на вопросы «Нового мира». Вот, например, Курт Тухольский. Журналист и писатель левых взглядов, приятель Макса Брода и коллега Макса Рейнхардта (Тухольский писал песни для кабаре, которое тот возглавлял); уже в конце 1920-начале 1930-х он понимает, что нацизм движется к победе в Германии и выбирает не возвращаться в страну из Швеции. Там и поселяется. В 1933 нацисты лишают его гражданства. Вот, из окрестностей Гетеборга он пишет: Наиболее сильное впечатление произвели на меня Лариса Рейснер, Гладков и Бабель. Так как по-русски я читать не умею; то должен был довольствоваться переводами. Через 5 лет после этой публикации, Тухольский умрет от передозировки барбитуратами — то ли случайной, то ли намеренной. Или вот Эфраим Фриш, еще один соратник Рейнхардта по кабаре, а также драматург и литературный критик. Он писал: Я знаю частично современную русскую беллетристику и сам при случае указывал на такие явления как Бабель, Есенин, Леонов, Сейфулина и Коллонтай. В числе этих повествователей Бабель, как мне показалось, может быть, больше всех внес новую струю, звучание героической эпохи революции. В 1933 году Фриш покинет Германию — и последние 10 лет своей жизни проведет в эмиграции в Швейцарии. Курт Клебер, он же Курт Хельд, ветеран Первой мировой, шахтер, немецкий коммунист, издатель левого литературного журнала Die Linkskurve. Его романы запрещались и в Германии — он писал то о шахтерских восстаниях в Руре, то о восстании спартаковцев. По его ответам видно, что с советской литературой он знаком крайне глубоко: Лучшим вышедшим в России романом мы до сих пор считаем «Железный поток» Серафимовича и находим, что он — великолепное сочетание репортажа и точного отчета о фактах. Вслед за ним идет Либединский — «Неделя», Дорохов — «Голгофа», Лариса Рейснер — главным обра зом ее русские горняцкие очерки, Фадеев — «Разгром», Ф. Панферов — «Бруски», Тарасов-Родионов — «Февраль» и «Шоколад». Далее идут некоторые рассказы Неверова, рассказы Гладкова и его «Цемент», хотя «Цемент» уже только до известной степени. Очень мало говорят нам все вышедшие у нас произведения Бабеля. «Пути любви» Коллонтай тоже большей частью отвергаются немецкими рабочими. В 1933 году Клебер, после непродолжительного ареста, бежит вместе с женой в Швейцарию — и до самой смерти в конце 1950-х он проживет в эмиграции. Интересен ответ Роберта Музиля, автора великого модернистского романа «Человек без свойств» (который как раз и вышел в 1930 году) — тот признается, что из «новой» советской беллетристики он читал только Горького. Ну и в целом по его ответам видно, что его мало занимает как советская литература, так и отражение русской революции в искусстве. А вот Стефан Цвейг отвечает продуманно: хвалит романы Гладкова, Федина, Леонова, Сейфулиной, сожалеет, что в Европе мало что известно о Есенине, Кириллове, Пастернаке. Генрих Манн знает только Горького. Джон Голсуорси говорит, что русская революция на английскую литературу никак не повлияла. Самый поэтический ответ — у Кнута Гамсуна. Тот отвечает, что все писатели должны писать только об одной теме: о земледелии, так как земля кормит всех людей. А о литературных фаворитах среди советских писателей он отвечает так: Так как я не умею читать по-русски, то вынужден читать переводы Единственный перевод из новой русской беллетристики, который мне попался, это «Цемент» Гладкова. Книга исключительно талантлива, но действует, как вопль.