Post #5557

Tenebrosum venit Иногда и самый мрачный час — лишь прелюдия к надвигающейся тьме. Егор Сенников продолжает цикл «Улица Ильи Эренбурга» и вслушивается в стихи поэта 1915 года — что можно почуять? В кафе пустынном плакал газ. На воле плакал сумеречный час. В парижском кафе «Ротонда» все синее от дыма, глаза слезятся и большая часть завсегдатаев уже выбыла из беседы, сдавшись на милость Морфею и алкогольной интоксикации. И лишь за одним столиком все еще идет беседа: темы, впрочем, так скачут от одной к другой, что нельзя точно сказать, о чем вообще идет беседа. Худощавый молодой человек выходит из кафе и идет домой. Долго стоит над рекой и всматривается в небо, где обозначились признаки рассвета. Ответа на свои вопросы он не находит и уставший бредет к себе домой. То, что тлело где-то по окраинам и прорывалось в повседневность громкими заголовками в утренних выпусках европейских газет, но тут же и забывалось, с августа 1914 года соткалось в грандиозный пожар. Весело заплясали огоньки. Зажурчала кровушка. Завыли вдовы. И среди этого пожара быстро стало ясно некоторым, что и это лишь прелюдия к чему-то более страшному, что лишь только грядет. Илья Эренбург из таких. Он все пытается понять, как же так произошло, что весь мир ухнул в какую-то прореху и теперь падает во тьму — а главное, что же там, за этой тьмой скрывается. Эренбург и спустя годы будет описывать себя тогдашнего, как человека ничего не понимающего. В письмах он иногда недоумевает. Вот в сентябре 1915 года он получил известия о России и жалуется Волошину: как же так одновременно — и новости о том, как беженцы из прифронтовых российских территорий месяцами не могут найти дома, и тут же рассказы — о новых балах, о ставках на бегах, объявления о новых поэзах Северянина, которые продаются по 10 рублей за штуку. «Смирение Руси не кажется ли минутами каким-то сладким половым извращением, чем-то вроде мазохизма?» Наши внуки будут удивляться, Перелистывая страницы учебника: «Четырнадцатый... семнадцатый... девятнадцатый. Как они жили?.. бедные!.. бедные!..» Ничего хорошего от будущего он не ждет. Когда ему удается успешно призвать себе на помощь музу, он пишет стихи — и все вместе они собираются в сборник «Стихов о канунах». О грядущем. И если прочитать эту книжечку, то становится ясно, что поза непонимающего — это одна из масок; все он понимал, даже слишком четко. О будущем тогда думают многие, по-разному представляя себе эту эпоху «после-войны». Бывший кадет и масон Котляревский размышляет о том, сколь необходим для России будущего контроль над Константинополем и проливами — к этому ведет вся история страны. Чуковский задумывается о том как в 1980 году будут показывать пальцем на какого-то старичка и говорить: «О, он еще помнит мировую войну» — а сегодня он еще шестилетка. Розанов обрушивается на предателей-социалистов, которые наплевали на тех, кто борется за Русь и Царя, проливая кровь. Бердяев ждет рождения подлинного русского духа в огне войны. Волошин плачет о всех убиваемых солдатах. Эренбург чувствует, что грядет страшное. Он едет с зуавами в вагоне летом 1914 года, те размышляют о легкой прогулке до Берлина и пьют вино, а он уже слышит как воют их вдовы. Всюду видит просачивающуюся кровь: даже над кроваткой ребенка есть картинка о войне — и с нее на малыша капает кровь. Эренбург молится, но он же и скучает в этом аду. Но он слышит песни горбуна на площади — и слова его страшны. Эренбург ему вторит: и видит скорое второе явление Пугачева — сперва в Россию, а потом на Болотную площадь в Москве: На Болоте стоит Москва, терпит, Приобщиться хочет лютой смерти. <...> Прорастут, прорастут твои рваные рученьки, И покроется земля злаками горючими, И начнет народ трясти и слабить, И потонут детушки в темной хляби, И пойдут парни семечки грызть, тешиться, И станет тесно, как в лесу, от повешенных, И кого за шею, а кого за ноги. #улица_эренбурга Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty