Post #5820

«Луна с правой стороны» Сергея Малашкина: «афинские ночи» и ужас деревенской жизни Резидент «Кенотафа» Егор Сенников продолжает рассказывать о забытой советской литературе 1920-х годов. Сегодня в прицеле — повесть о неправильной комсомолке и страшной деревне. Сергею Малашкину не хватило трех недель, чтобы справить столетний юбилей. 1888–1988. В этот век уложилась и политическая карьера, и ссылки, и короткая слава, и многолетнее забвение. Малашкин — эстет. В его текстах чувствуется увлечение Бодлером и Буниным, бессонные ночи, проведенные над чтением Блока, Верхарна и Брюсова, заметны следы приятельства с Есениным (вместе с ним Малашкин пришел в гости к Блоку). Но тексты Малашкина – не упражнения ученика. Он искал и нашел свой язык. В его произведениях 1920-х нас встречают оживший портрет Ленина и черт, который выглядит как убитый главным героем во время Гражданской вахмистр. Бес разъезжает на экипаже, запряженном большевиками и умеет переноситься по пространству советской России с удивительной легкостью. Малашкин до революции побывал в ссылке, подружился в ней с Молотовым; дружба эта, как ни странно, уцелела в 1930-е. В одной истории, к которой сложно отнестись с полным доверием, рассказывается как в середине 1920-х под Новый год к Малашкину домой пришли Сталин, Молотов, Буденный — выпили и пели под гармошку церковные песни. Соседи донесли — и Малашкина потом распекали в партии; он не сознался в том, кто составлял ему компанию — и Сталин потом шутя его благодарил: а то, дескать, пришлось бы и ему объясняться за такой проступок. Самое известное произведение Малашкина — небольшая повесть «Луна с правой стороны». Традиционно ее рассматривают в контексте полового вопроса: сюжет крутится вокруг грехопадения молодой и талантливой комсомолки, которая так разочарована приходом НЭПа, что превращается, — ну, не в шлюху (название другого романа Малашкина), но в девушку весьма свободного поведения. В ее комнате собираются разные комсомольцы и проводят их в декадентском угаре; как они сами это называют — «афинские ночи»: курят «анашу», выводят из Маркса необходимость частых половых связей, пьют, читают Блока и занимаются сексом. Все это грехопадение, конечно, нужно для сомнительного хэппи-энда и нравственной перековки главной героини, но финальная часть написана слабо, в нее не веришь ни капли. И половой вопрос тут совсем не интересен. Гораздо мощнее и страшнее описана беспросветная тоска крестьянской жизни, — и Малашкину, выросшему в тульской деревне Хомяково, веришь безусловно. Написано смачно, с сумрачной чертовщинкой: мрачный и жестокий мужик, сумевший урвать себе в жены дочь местного богача, насилие, ненависть к отцу, бедность, унижение и тупую силу. «Бил мать он так жестоко, бил так, как часто бьют мужики своих лошадей, когда они отказываются вывозить на гору не под силу нагруженные на них тяжести. Бил первое время кулаками, а когда она упала на пол, он остервенел, навалился на неё, намотал на руки и косы и, держась за них, как за вожжи, стал таскать её по полу, заглушая скверными словами её крик и нечеловеческие стоны». Фон деревенской жизни просвечивает через городскую реальность 1920-х и придает ей объем и силу. Дополнительный слой позволяет понять внутренний надлом в душе новых горожан, устремившихся к будущему, но встречающим на этом пути приветы из прошлого. Героиня, приехав в Москву, идет от Курского вокзала и видит гниющий труп лошади; вонь разложения смешивается с ароматом свежести — вот два элемента, которые объясняют про эпоху почти все: «Москва тогда, несмотря на позднее лето, на всюду валявшуюся падаль, казалось мне, весной пахла, подснежниками». Критика заставила Малашкина замолчать — к писательству он вернулся только в середине 1950-х годов. Но долгая немота, кажется, привела к атрофии — и написанные им романы о Гражданской и Великой Отечественной, о послевоенном строительстве и о девушках, борющихся за торф, лишены противоречивости. А, значит, и жизни. #сенников#невозвращённые_имена Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty