Post #5939

Вернемся, впрочем, к фильму Рассела. Он делает следующий шаг и указывает на то, что в 1960-х годах в Британии громко заявляет о себе новая религия — викка, викканство (от древнеанглийского слова Wicca — ведун, колдун). У ее истоков стоят такие люди как Джеральд Гарднер — оккультист и антрополог-самоучка, который так проникся религиозными культами на Борнео, что уже вернувшись в Англию с головой ушел в оккультизм — стал масоном, сатанистом, подружился с Алистером Кроули и активно практиковал магические ритуалы. Другая фигура о которой много говорит Рассел — это Алекс Сандерс, викканский священник, который вместе со своей помощницей и супругой Максин (сам Сандерс, впрочем, был геем), основал одну из разновидностей викканства. Рассел долго рассказывает о ритуалах Сандерса, во время которых обнаженные молодые люди становились ведьмами. Часть из этих процессий даже заснята — например, инициация Джанет Фаррар, еще одной современной ведьмы; она и сама появляется в фильме, рассказывая, как обнажилась в ведьмовском кругу и, будучи связанной, в какой-то момент открыла глаза и впервые в своей жизни увидела эрегированный член. Но все эти рассказы у Рассела, если честно, никуда особо не ведут. В какой-то момент он начинает обострять и рассказывать, что в 1960-е годы Британию захлестнула ведьмовская истерия; якобы телевидение только и говорило, что о ведьмах, культах, обнаженных молодых людях и языческих ритуалах. В подтверждение своих слов он приводит обрывки разных документальных фильмов той поры, но, если честно, меня все это не очень убеждает — крайне легко найти, что в те же годы телевидение и кино в Британии много времени посвящало рассказу о самых разных проблемах: от серийных убийц до классовой борьбы, от сексуальной ориентации до появление класса людей, которые ездят на работу из пригородов в центр города. Короче, есть ощущение, что уровень моральной паники он тут сознательно преувеличивает. Пожалуй, что самое интересное, что делает Рассел в этом фильме — это постановка вопроса о том, что реально стояло за такой популярностью фолк-хоррора в британском кино 1970-х годов. Тут действительно вопрос серьезный, но Рассел не в состоянии дать на него ответ. Он начинает сыпать какими-то банальностями, причем не особо старается раскрыть их, а просто делает из них микс, надеясь, что как-то само это все объяснится. Говорит о сексуальной революции и ЛСД, об оральной контрацепции для женщин и о волне феминизма, о депрессии из-за распада империи и новом столкновении левых и правых в британском общественном поле. Все это, конечно, здорово, но ни один из этих реальных сюжетов не дает конкретного ответа — скорее, это попытка накрошить салат из разных ошметков и попытаться выдать его за обстоятельный ответ. В итоге, все, что он из себя выдавливает — это мысль о том, что в Британии 1970-х под спудом происходило что-то страшное, непонятное и неосязаемое, но что — сказать сложно. Мы не знаем, что это такое, если бы мы знали, что это такое, но мы не знаем, что это такое. Здесь размышления Рассела смыкаются с мыслями покойного культуролога Марка Фишера, который в своих эссе тоже много писал о том, что в британских 1970-х было что-то страшное, что нельзя было описать или раскрыть, но оно ощущалось и проявлялось в самых разных образах. Он это все сводит в итоге к фигуре Джимми Сэвила, знаменитого британского диджея и телеведущего, который, как стало широко известно после его смерти, был серийным педофилом и насильником — вероятно, самым массовым в британской истории. Его фриковство в 1970-х могло проходить по категории чудачества, но ретроспективно теперь кажется, что из-под его маски (вечная сигара, круглые очки, пергидрольные волосы, куча колец и спортивный костюм) иногда подмигивало какое-то страшное зло. Что-то было, что-то ощущалось, но откуда оно шло и каким было — сказать трудно.