Post #5948

Неуловимость Эренбурга: лирическое отступление I В небольшой заметке на полях резидент «Кенотафа» Егор Сенников напоминает себе и читателям о том, почему так интересно разбираться в жизни Ильи Эренбурга. Когда долго пишешь об одном человеке, то начинаешь смотреть на него другими глазами. Сживаешься с ним и его образом мыслей, начинаешь на ошибки и прегрешения смотреть мягче (потому что лучше понимаешь обстоятельства, в которых они происходили), злишься на его недругов, которые что-то важное так и не поняли в нем. В каком-то смысле даже начинаешь смотреть на реальность его глазами — даже если не хочешь. Помню как вздрогнул, когда понял, что Стивен Коткин в своей биографической эпопее о Сталине явно начал в какой-то момент смотреть на мир из окна кремлевского кабинета — и там, вдали, прозревал классовые конфликты, геополитические расколы, движения дивизий и фронтов, армии рабочих… И в этом случае можно пересечь опасную границу Надо констатировать — у меня с Ильей Эренбургом этого не происходит. Конечно, дело тут не только в том жанре, в котором я пишу о нем — это такой набор небольших эссе-реакций на тексты, мысли моего героя, важные сюжеты; такая обрывочность позволяет не погружаться уж слишком глубоко. И не только в моей неискушенности в биографическом жанре. Но еще и в том, что в случае с Эренбургом легко держать дистанцию. Никогда не получается сказать, что ты совпадаешь с ним во всем. Он все время куда-то ускользает, не желая укладываться в единые рамки. Не положишь личное дело в одну ячейку — не подходит никуда. Причем противоположные качества сочетались в нем с удивительной естественностью, как детали мозаики, идеально входящие пазами друг в друга. Может поэтому он, на самом деле, не вошел в канон советской и русскоязычной литературы? Каждая его отдельная ипостась неизбежно тащит за собой другие; одно от другого не отделишь. Яростный, талантливый военный пропагандист Эренбург времен Великой Отечественной неотделим от пацифиста и противника войны Эренбурга времен Первой мировой. Когда я был молод, была уж война, Я жизнь свою прожил — и снова война. Я всё же запомнил из жизни той громкой Не музыку марша, не грозы, не бомбы, А где-то в рыбацком селенье глухом К скале прилепившийся маленький дом. В том доме матрос расставался с хозяйкой, И грустные руки метались, как чайки Человек, который играл роль одного из приятных человеческих лиц сталинского СССР на мировой арене — тот же, что дал имя эпохе уже послесталинской, назвал ее — и, на самом деле, показал пределы любого политического потепления; любая неуверенная оттепель рано или поздно сменяется ночными заморозками. Эмигрант, проживший вне России в общей сложности под три десятилетия — и автор «Молитвы о России», которую в годы Гражданской люди заучивали наизусть, уезжавшие из страны навсегда люди. Автор с вечной репутацией западника, почти иностранца (хоть и говорившего на французском с сильным русским акцентом), который, при этом хорошо знал цену лозунгам, выведенным на кумаче, и умел понимать как за вежливой улыбкой различить угрозы. Не советский, но и не антисоветский — он весь кажется каким-то странным существом: в чем-то холодным, в чем-то горячим, но, главное, остроумным. Я могу долго продолжать. Весь жизненный путь Эренбурга был извилистым, путанным — иногда Эренбург выходил на главную дорогу, но тут же с нее куда-то старался повернуть, сбежать, уйти одному ему известными тропинками. Одна из целей моего цикла об Эренбурге — попытаться его все-таки поймать, ухватить и описать; не дать Илье Григорьевичу выскользнуть в очередной раз. И вынести какие-то уроки. То, что уже удалось уловить — его вечное сомнение. В себе, в мире вокруг, в твердости любых непреложных истин. Постоянное желание сказать «нет» — как делает его лирический герой в «Хуренито». Умение уйти, но не закрыть дверь до конца, оставив себе возможность вернуться. Не был я учеником примерным И не стал с годами безупречным, Из апостолов Фома Неверный Кажется мне самым человечным. #улица_эренбурга#сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty