Post #14740

Церковнославянский язык намного глубже, ярче и мелодичнее современного русского. Мне кажется, он даже фонетически богаче, насыщеннее , слова можно приколачивать к дверям, или выпороть ими, как розгами. Вот, например, в вечернем правиле есть молитва 9-я, ко Пресвятой Богородице Петра Студийского. И там слова: "...Да бых аз отселе престал сквернодейства... ", то есть, чтобы я отныне прекратил злые дела. Какое страшное слово — "сквернодейства", холодное, по-змеиному скользкое, но хлестское, батоговое. Слово "сквернодейства" предполагает не все дурные дела, а ту их часть, которая замешана на всякое слюнявой похоти и разврате. В другой "вечерней" молитве, где перечисляются грехи, есть "скверноприбытчество" (интуитивно я полагаю, это нечто связанное с нечестным доходом) и "мшелоимство" — стремление к приобретению в сущности ненужных вещей, третьей пары башмаков или пятой пары штанов, — вот это и называется мшелоимство , как раз то, чем люди занимаются на т.н. "шопинге". Есть в этом слове нечто мышиное. Во-первых звучит похоже, во-вторых , мыши заводятся в груде никому не нужного тряпья и хлама. И вот уж выстраивается четкая кривая духовного ниспадения человека — через скверноприбытчество к мшелоимству , а там уж и до сквернодейства рукой подать. По-русски так не скажешь. P.S. Еще мне нравится, что когда в некоторых молитвенных текстах речь идет о своих грехах , то сказано не "многочисленные мои грехи", а "темночисленные мои грехи". Дела, как темная туча, заслонившая солнце