Post #14756

Люблю очень это гулкое, звонкое, бесовское немного время - русалочье, до Солнцестояния, когда все звенит, зеленит, аукает, шепчет, шелестит, плехает рыбьими хвостами, преливается чешуей и солнечными бликами на водной глади, заливается дроздами, трещит соловьями и сойками, ухает кукушками… Приехала к себе, побежала в лес, упала в душные сладкие заливные луга, по которым нежным туманом плывет запах болиголова, и где на камнях уже греются гадючки. Ничего делать не хочется, ни о чем писать не хочется, ни читать, не думать. Лежать бы вот так все лето, перекликиваться с русалочьими голосами, в сумерках звать бесов на своих тайных полянах, а ночью смотреть, как молочный туман путается в ветвях деревьев. Но - увы - безумное количество информации надо переработать за июнь: перелопатить заново всего Кроули, написать три доклада и сесть за магистерскую, наконец. Писать буду мало, но что-то буду. Пока вот - про заложных покойников. Заложные покойники - это те, кто умер раньше срока или неестественной смертью. По сути вот, все эти гоголевские русалки, русалка Ореста Сомова, удавленницы и утопленницы, молодые девушки; те, кто на войне умер молодым, не дожив положенный срок; те, чья жизнь, смерть или похороны нарушили общепринятые нормы. И как раз в Семик (четверг до Троицы, 7й четверг после Пасхи) поминают заложных покойников. В том числе, и самоубийц. В скандинавской традиции аналог “заложников” - драуги. Это неблагополучные мертвецы, которые скитаются после смерти. В небольшой статье о драугах Е. Картамышева пишет, что драуги, как и славянские заложные покойники, часто приходят во снах, навещают места своей смерти и вообще могут причинять вред людям. Но - в силу своей неупокоенности - “заложные” хорошо откликаются для магических работ. Именно они часто отзываются на кладбищах для приворотов и порч.