Anxious Autter

Сожалела в Шанхае лишь о том, что не захватила New York Intense. Хотя откуда могла знать, что его бархатная фужерность подойдёт бару, который находился на углу нашей улицы? Коктейли по мотивам известных мест города. Барная стойка с зарубками. Сериал «Друзья» по телевизору. И главная звезда заведения – рыжий кот с царскими гривой и хвостом.

«Дьявол носит Прада 2» – ахинея, халтура и логичный результат тренда на подделки. Поэтому сразу дефилируем к розовому слону в лазурно-голубом свитере – сценарию. Его здесь нет. Вместо подают сырой драфт, нашпигованный отсылками и несмешными шутками. И отчаянно безвкусен на фоне сценария предыдущей части. Не имею в виду, что первый фильм – шедевр драматургии и тонкая резьба, он элементарно эффективен и является умелой адаптацией бульварной книги. Например, затягивает в контекст с открывающей сцены, где показывают героиню на контрасте с другими девочками и заводят одну из основных тем. Всё ясно за две минуты, потому что в массовом кино, как в гонках, счёт идёт на секунды, и если рассказываешь анекдот быстро, то ты – мастер. В каждой сцене есть конфликт и трёхактная структура, каждое действие с подкладкой мотиваций. Теперь же постоянно задаёшься вопросами: «Как журналистка в 2026 может не вести блог? Как опытная журналистка позволяет себе оставаться наивной идиоткой? Как можно впихивать такого персонажа китайского происхождения и ждать, что не услышите коллективный выдох от испанского стыда? Почему в век, когда чтение уступило место визуальным медиа, хорошим решением для спасения глянца становятся лонгриды? Кому в здравом уме придёт идея, что глянец спасёт журналистику?». Единственный относительно удачный момент, когда Миранда Пристли говорит Эмили, что та – не визионер. На факте выстраивается не случившаяся остро актуальная история. Не про поминки по жанру и наступающий на подолы ИИ, а про утрату редактора. Талантливых писателей и фотографов по-прежнему много, однако на вес золота те, кто соберёт вместе в гениальный коллаж издания. В прошлом фильме лейтмотивом было не коварство и власть, но именно страсть к перфекционизму. Потеряли, ведь, не только журналистику. Потеряли вместе с маркетплейсным подходом ко всему профессионализм, испытывающий глубокое презрение к компромиссам. «Либо делай на отлично и будь готов к тому, что возненавидят, либо уходи и живи милую жизнь» – подошло бы ему в качестве слогана. Сейчас скорее что-то в стиле: «Всё равно не видите "дитэилз" и "фэбрик", сидя в телефоне 90% хронометража. Ловите нарезку из рилсов по цене настоящего кино». Лучше тогда посмотреть «Сентябрьский номер». Тоже откровенная реклама Vogue и попытка «очеловечить» Анну Винтур, не снимающую очки, словно Бэтмен резиновую маску по ночам, зато данный экземпляр уже пропёкся до артефакта былой эпохи, где модный журнал весил больше моделей.

Однажды друзья рассказали об одной даме, которая проживала в их отеле в отпуске. Никогда не встречали трезвой и, заходя куда-либо покачивающейся походкой, произносила с улыбкой и чистым английским RP: «Good Afternoon». «Good Afternoon» было не только днём, но и в девять утра, и в девять вечера. Персонал и гости прозвали «Miss Goodafternoon», что придавало ситуации ещё большую схожесть с сатирическими новеллами Ивлина Во. Особенно же блистала, когда флиртовала с джентльменами, потерявшими бдительность. С затуманенным взглядом Нормы Десмонд подходила и мечтательно говорила: «Не просто так называют “Бомбейским рубином”… Или сапфиром… Или изумрудом. Точно не бриллиантом, darling. Это так банально». Так вот встретила её брата, с которым разлучили в детстве, как в индийских мелодрамах. В кармане пиджака булькала бутылка коньяка. Ноги игристо пружинили. А познакомиться пытался с галантным: «Вечер душистый, барышня. Как вы относитесь к мужчинам с характеристиками премиального выдержанного бренди?». Хотелось ответить, что мужчины и женщины с характеристиками алкоголя – плохой знак, однако решила с лицом-кирпичом проигнорировать флирт и оставить после себя лишь шлейф из старенького Amarige, змеящийся в черёмуховых холодах.

Также на парфюмерной встрече после полумасонского натирания рук морковным кремом и в компании вкусных коктейлей попробовала всякого. В том числе Fleur d’Oranger и Shalimar Millesime Rose, от которых коленки не подкосились. Новый Shalimar – розовый йогурт с сандаловой стружкой. Перекликается с Donna от Valentino: жирненькая помадность, сахарная вата, люксовая бисквитность профиля – и если бы дали послушать в слепом затесте, то не узнала детище Guerlain. Даже с подсказками. Fleur d’Oranger – крахмально-медовые цветы на обычной теперь для Nicolaï базе из каучука, от чего постоянно кажется, что ароматы преследуют, скрипя подошвами по линолеуму. Neroli Intense и Cap Neroli и на миллиметр не сдвинул с личного пьедестала, поэтому с облегчением выдохнула во вселенную. В результате, то ли на контрасте, то ли от недостатка железа в организме, вновь прониклась A questionable arrangement от *Apartment. Вызывает приятную дрожь у моей хтонической личности в виде забытой в погребе картофелины.

Покупка «крайней» пятёрки (edt) не случилась только по причине того, что уже отличница и в шкафу пылится немереное количество сестёр разных концентраций. Эта разреженная версия с глянцевым, словно страницы модного журнала, жасмином, блуждающим шлейфом и робкой альдегидной люминесценцией идеально вписывается в тенденцию «невидимых духов». В хирургическом отделе Шанель ещё обезжирили, посадив на парфюмерный аналог Оземпика, ещё раздели, доведя образ до неглиже, ещё сильнее акцентировали скуластость и отполировали. Носить приятно, однако нарочитое отсутствие фирменных восковых липидов и мяса характера ощущается терзающей недоговорённостью. Внешнего буржуазного экстерьера хватает для симпатии, которая не докипает до любви из-за вырезанных из повести смысловых кусков. В такой американизированной экранизации пятёрка хорошо подходит в качестве подарка, вписывается по диагонали в канон, если приобретаешь в коллекцию, и с пробуксовками работает как самостоятельная история. Чтобы стала интересной или предметом культурного спора, надо иметь хотя бы расплывчатое представление об эпопее. Вне же контекста – просто качественный косметический продукт.

Если в каком-нибудь китайском путеводителе по нашей стране обнаружите пункт: «Очень боятся куриц» – то с точностью до секунды и миллиметра покажу, где и когда зародился миф. Так, после утренней прогулки под полутропическим дождём, долгой поездки на метро на окраину города и четырёх часов в подземном аутлете, который не изучили даже наполовину, дружно искали подходящую едальню. Обнаружив сверкающий огнями ТЦ, запрыгнули в него и, оглядывая постеры заведений на эскалаторе, сразу договорились – не пойдём в то, где изображена курица в масле и с шеей свёрнутой на манер героини Мэрил Стрип из «Смерти ей к лицу». Не мотивировал на эксперименты не только ноющий голод, но и недавняя беседа о деликатесе из несчастных, искусственно разжиревших и ослеплённых овсянок. Естественно, когда сели за столик, осознали, что оказались в ресторане именно с куриным фирменным блюдом, умудрившись не заметить на входе ряды коробок с торчащими, словно нарциссы, золотыми, лоснящимися головами. Милая официантка, вооружившись переводчиком в смартфоне, убеждала попробовать «countryside chicken», а мы на разный лад кричали: «God, please, No!» – и показывали кресты руками. В конце концов один из нас в шутку сказал: «We scared of it!». Официантка же не растерялась, напечатала: «Don’t worry! It’s dead already!» – и достоверно показала руками, как сворачивают шею абстрактной курице. В жестикуляции узнавалась лёгкость клоунов, колдующих из продолговатых шариков фигуры зверей. Блюда, в итоге, удалось избежать, однако теперь китайцы думают, что то ли не понимаем концепцию мёртвых животных, то ли концепцию локальной кухни.

В Шанхае поражает контраст между ностальгическим парфюмерным ландшафтом и технологической начинкой города. И всё стало понятно ещё в Шереметьево, где у стенда с Аллегориями радостно щебетали над Rosa Verde стюардессы китайских авиалиний. В мегаполисе же, если современная база скрежетала металлом и жужжала, будто залитый водой электрический коврик, то по шлейфу с хирургической точностью можно было отследить аборигена с Запада. Даже с автомойки доносилось что-то напоминающее деликатный детский шампунь, а не средство для снятия лака. То, что ощущала вокруг носом, было моей подростковой порой в ореоле цветочно-уходовых духов, лишённых музейной концептуальности ниши. Подтверждали версию местные магазинчики To Summer и HandHandHand. Например, самыми популярными позициями у To Summer оказались комфортные, в нынешнем ольфакторном контексте старомодные Osmanthus и Triple Tea, тяготеющие к пейзажности и попытке запереть не буквально запах цветка или чая, но уловить максимально точно момент, связанный с ним. Принимая это во внимание, не возникало желания и самому носить тяжеловесное и твердолобо вычурное, поэтому пробегала в Восходе с ноткой мятного Tic Tac, газированной Пыльце и Jodhpur 6AM, который, наконец, повернулся правильной фруктовой стороной.

Вернулась из Шанхая со стёртыми ногами и подошвами кед, зато полная впечатлений. И с порога хочется отметить, что, попадая в него, будто проваливаешься в кроличью нору, где отзеркаливаются представления о мире. Мегаполис необъятен и полон машин, однако тих, невероятно зелен и пахнет базиликом, цветами, листвой деревьев. Повсюду пёстрые вывески, но нет ощущения перенасыщенностью визуальной информацией. Колониальная, бисквитно-песочная архитектура органично соседствует со стеклянными небоскрёбами, напоминающими флаконы духов, и при этом город продолжает активно застраиваться, находясь в бесконечной метаморфозе. В общем, в планах рассказать обо всём: и о поездке в аэропорт в снег, и об упитанных рыжих котах, и о ностальгическом парфюмерном ландшафте.

В парфюмерном увлечении есть аналог судебной экспертизы, когда с бесстрастностью патологоанатома изучаем битые верха, скисшие бергамоты, растерзанные неправильным хранением фужеры и анималику столь смрадную, что поколеблет веру в прекрасное, как основу бытия. Всё взвешивается, анализируется и фиксируется на языке, в котором есть выражения «бабкины сундуки», «горелые помойки» и «индолистый жасмин». С терпением же парфюмерного маньяка сравнится только терпение бёрдвочеров, охотников за книжными редкостями и археологов. Годами сидим в засадах на гречке и протеиновых коктейлях, карауля духи, чьё существование – домыслы воспалённого ума на форуме. То ли Додо – был, но съели, не подавившись. То ли пернатое в стиле Гамаюна или Гиппогрифа. Духи с натуральным «mousse d’or», в которых изначально не было никакого мха. Лимитированные издания, продававшиеся в 1973 году в единственном бутике в Самайн в пять вечера по Гринвичу и по предъявлению образца крови. Снятости, спровоцировавшие мировой финансовый кризис из-за запрета на использование тридемитфигахенилфурилметанилсурфикалина, имитирующего запах виолончелиста-интроверта, обмазанного маслом Тиаре и обваленного в опилках редчайшей породы древесины с необитаемого острова в Тихом океане. Флаконы-плоскопопики, модифицированные благодаря тотальной моде на импланты до толстопопиков, от чего «гармония потерялась в складках рынка». Короче, чудесатый край ольфакторной конспирологии.

С Artissima накрывают воспоминания о подростковой влюблённости. Не такой, какой показывают в сериалах Netflix, не сгустком холерной взрослой фантазии, но аутентичной, несущейся в тупик болидом, потерявшим управление, и с кисло-сладким вкусом клубничной жвачки. Момент чистого удовольствия, который не повторить. Ты взрослеешь. Мальчики взрослеют. Вместе с перспективой, отсутствующей в юности, появляются критерии и требования. А подростком чувствуешь на чистой физике.

«Проект “Конец света”» подтвердил теорию о том, что фишка американского кино не в правильных оттенках закатного неба или масштабности, но в умении делать конфетку из тысячу раз уже услышанного. Или из полной фигни. Потому что, пока слёзы иссушали кожу лица в третьем акте, мозг голосом Андрея Миронова повторял: «Ну дура-дурой». Подобные сюжеты нельзя пересказывать, не вызывая нервных смешков, их можно только комментировать: «Надо видеть». При том, что нарративно и визуально «Проект “Конец света”» лишён уникальности. Оммажи «Одиссее 2001» с яркими скафандрами, симфонией цвета и вальсирующими космическими кораблями. Герой Райана Гослинга, напоминающий героев Ричарда Дрейфуса у Стивена Спилберга, учёный мальчишка в теле мужчины, способный найти общий язык с инопланетным разумом, благодаря природной непосредственности. Чуть-чуть «Интерстеллара». Чуть-чуть гуманизма Рэя Брэдбери. Плюс талант Фила Лорда и Кристофера Миллера, позаимствовавших приёмов из мультипликации, которые обеспечивают сочную музыкальность действию и исключают скуку. Поэтому фильм популярен – из-за удачного сочетания знакомого, а, значит, комфортного. Или как философски отмечают в научных работах по кинематографии: «Новое кино – подзабытое старое». По-настоящему оригинальных историй нет, всё, так или иначе, адаптации мифов, сказок и религиозных текстов. Фокус – в выбранной форме и актуальном ребрендинге. Если видели другие американские картины про спасение человечества и спасителя поневоле, то считайте видели эту версию с душевным булыжником. Что, парадоксально, не мешает получать удовольствие, хотя, конечно, хотелось бы рыдать над чем-нибудь более изобретательным и тонким. Да, и заканчивая знаменитую цитату: «Берёза – тупица. Дуб – осёл. Речка – кретинка. Облака – идиоты. Лошади – предатели. Люди мошенники» – успокаиваешься от осознания, что на планете далеко не один склонен экономить энергию и сладкое предпочитать горькому.