Anxious Autter

С «ГКС. Сент-Луис» есть душная претензия и конспирологическая мыслЯ по поводу моды в сценаристике. По первому – так себе идея ограничивать приложения для интимных встреч крохотной геолокацией. Есть шанс получить историю из песни «Escape (The Pina Colada Song)», где два альтернативно одарённых субъекта налево сходить не в состоянии и утыкаются друг в друга. По второму – мыслЯ конспирологическая, так как есть в ней мшистые нотки теорий о рептилоидах. Рождена ощущениями, от чего к сказанному ниже надо относиться скептически. Может рептилоиды нами и управляют… Может мои наблюдения не очень и беспочвенные... В общем, наклёвывается новый метод инфантилизации. Или точнее не совсем новый, но обладающий новыми смысловыми оттенками. Лето персонажей «ГКС. Сент-Луис» – игра в каникулы: болтовня на качелях, езда на велосипедах, подглядывания, настолки. Даже в постели устраивают песочницу, нежели занимаются взрослым делом. Или персонажи «Бороуза» – калька с детей Спилберга и братьев Дафферов. Или фильм «Помпошки» с Дайан Китон, где эксцентричные дамы решают участвовать в соревнованиях чирлидеров, и популярные детективные серии с Мисс Марплами-2.0, что стилистически близки к уютным расследованиям Нэнси Дрю. Даже «Миниатюрная жена» вписывается в троп, ведь, брак по сюжету – кукольный домик. То есть перешли от ностальгий по десятилетиям: по распущенным семидесятым, лакокрасочным восьмидесятым, гранжевым девяностым, пережаренным нулевым – к ностальгии по состоянию. Только если раньше, как, например, в «Эйфории», взрослое мышление встраивали в малолетних и утоляли жажду по юности, то теперь ментально омолаживают взрослых. Не нужно воссоздавать параноидальные пятидесятые, можно заселить загадочную пустыню в Нью-Мексико людьми, сохранившими ребячливую пытливость… Спилбергами, чьё детство пришлось на пятидесятые и их чувствительность постоянно транслировал в картинах. И прослеживается ещё сходство – закрытость сообществ: субурбии для стариков, поместья, отданные под дома престарелых, просто непримечательные пригороды, где чахнет средний класс. Да, не открытие Америки, однако именно инфантилизация в мегаполисе стала менее актуальной. Будто Кэрри Брэдшоу променяла компанию дорогих туфель на пироги и агрессивных белок, и финал печальный. Будто это выражение страха перед лишёнными динамики пространствами, сложно выразимый ужас перед местом, где время течёт нестерпимо медленно, поэтому надо либо ускорять, либо пускать вспять. В противном случае после броска кубика попадаешь на ячейку «Сто лет одиночества, пропускаете двадцать тысяч ходов до могилы».

Недавно смотрела видео, где говорилось, что юмор плохо монтируется с ужасами, так как первое нивелирует эффект второго. Тот факт, что страшное и смешное исторически тесно связаны в фольклоре и религиозных текстах, а оттуда отношения легко перекочевали в драматургию, авторскую литературу и остальное искусство, игнорировался. И даже далеко идти не надо, чтобы удостовериться в способности этих сестёр с разными темпераментами уживаться под крышей жуткого особняка. Например, в свежем сериале «Бухта вдов» юмор и кошмары в стиле Говарда Лавкрафта отлично сосуществуют. Шутливые реплики персонажей в ответ на сверхъестественные ситуации придают происходящему относительной нормальности и раскачивают лодку повествования. Потому что как раз высмеивание страшного – попытка организма противостоять ему и сохранить здравый смысл. Смех должен либо погасить боль, как альгинаты при изжоге, либо опошлить явление до идиотизма, не давая набрать веса и, вместе с тем, значимости. Конечно, большое значение имеет комедийный талант автора, так как несмешные шутки или избыток юмора спустят макабрическое действие на дно фарса, но схема рабочая. Особенно, когда в основе оригинально пересобранные клише: байки о проклятых островах и их изолированных жителях, параноидальных переселенцах и Новой Англии, образ трусоватого мэра, готового жертвовать людьми ради успешного пляжного сезона, истории о маньяках и их жертвах. У Кэти Дипполд получился отменный супец, в котором ощущается вкус и чуждых, холодных морских гадов, и причудливых рыбёшек дурацких форм. Или уют портового городка из «Она написала убийство» встречается с дискомфортом миров Стивена Кинга, Роберта Лоуренса Стайна и Джона Карпентера.

Забытое ощущение – когда обрушивается цунами из ароматов продукции Lush. Пережила вновь, открыв пакет с подарком, а затем, сфокусировавшись и отстранившись, смогла уловить, что у бренда есть объединяющая все бобмочки для ванны, дезодоранты и парфюмерные композиции подкладка. Не вычленяешь в сумбуре магазинов, но по отдельности улавливаешь богемность бархатной обивки старого дивана: мшисто-мускусную, соблазняющую задёрнуть плотные шторы, укрыться шерстяным пледом и прилечь в середине дня. И хотя Lush давно нельзя назвать «крафтом», в отдушках сохранилась манкая шероховатость самодельной посуды, узорчатость флоральных обоев и зернистое тепло снимком, которые выплёвывают полароиды.

Ехала в пятницу к бабуле дяде. Электричка – триста градусов в духовке. Кондиционер лишь раздражающе жужжит насекомым, пойманным в банку. К сиденью прилипаешь вспотевшей кожей. С каждой новой станцией прибывает народ и скоморохи. Сначала продавец с клетчатой сумкой. «Дамы и господа, прошу минуточку драгоценного внимания!» – произносит церемониально, поэтому ожидаешь, что вытащит льва из шляпы, но дальше рассказывает уныло, зато деловито, про «модную китайскую игрушку-летающий-шар». Один из шаров срывается с ладони и левитирует вдоль рядов, будто иллюстрируя задачку из учебника про поезда и без логической причины брошенные в нём предметы. Пассажиры проявляют вялый интерес, открывая и закрывая рты на манер рыб в аквариуме. После – музыкант с гитарой и гармошкой. «Вопрос! Как работает кондиционер, электорат? А, не знаете? На то и электорат, плебеи! Знаете, кто такие плебеи в римском праве? Низшие!» – чеканит пламенно и продолжает песней про то, что деньги от Сатаны. На рок-н-ролльный мотив и с лирикой, застревающей в зубах, однако не добирающейся до струн нервов. Впереди грохот грозы, напротив – садятся мама с дочкой. Девочка шумит подушкой-пердушкой. Родитель с улыбкой поощряет «шутливый настрой». «О! Решила поближе подсесть! Какая-то недовольная, а? Кто обидел, а?» – говорит громадная женщина со свитой из чемоданов, обращаясь к спутницам и плюхаясь рядом. Мама с дочкой не отвечают, хмуря фамильные брови. Вместо – укладываются подремать, переплетаясь в клубок из рук, ног, опорных плеч и голов, в единое тело с ворсистой гусеницей поперёк. Женщина достаёт мешки с мотками шерсти, разноцветные нити тянутся к сверкающим на солнце спицам и только от вида тёплой вещи мучает жажда. Её руки ритмичны, в мареве – колёса, движущиеся в унисон с осью. Нити собираются и собираются в гипнотическую сеть, утягивая внимание от синильного неба. «Вы сюда спать пришли? Штраф три с половиной тысячи рублей» – прерывается тихий час бесстрастным голосом крупье-контролёра, состоящей из пышной груди, коленей и считывающего аппарата. За ней в вагон вваливается, как тесто через раскатыватель, девушка с кустом сирени подмышкой. Тёмно-пурпурные соцветия в форме ульев чадят гелиотропом, дюшесом и прополисом, сливаясь с запахом мочи из туалетов. Темечко свинцевеет. Строчки и буквы из книги слипаются в ком. Выход на станции «Дачная» – страстный поцелуй любовников после долгого расставания. Порывом раскалённого воздуха тамбура выталкивает в кисель полдня, где разлит аромат чернослива и костров… Потом ещё будет ночь, когда сосны станут гибко гнуться, как пальмы на тропическом острове во время шторма, и дождь пробьёт во сне брешь и выпрыгнут на сцену мифические существах с двумя головами, летающие мотки шерсти с локтями и воспитатели-контролёры, блуждающие между кроватями с жужжащими укулеле и рулетками на голове.

Глянуть «Прыгунов» замотивировали восклицанием: «Как? Человек-выдра не посмотрел “Аватар” про бобров?». И, соглашусь, сверхъестественное недоразумение. «Прыгуны», вдохновлённые роботами-животными из документалки «Шпионы в дикой природе» и «Миссией невыполнима», возвращение Pixar к корням. Да, классических полутора часов маловато для полноценной панорамы истории, поэтому что-то либо нарочито проговаривается, либо пробегается. Да, глубина шуток и отсылок уступает прежним картинам (в том числе менее успешному «Элио»). Хотя за оммаж «Птицам» и «Челюстям» сразу в одной сцене поставлю пять раз по пять баллов. Как и за полноценное возвращение к темам смерти и боли от утраты близких, фирменным для студии. Мир природы в «Прыгунах» правдоподобно амбивалентен. Это и единство сущего на земле, когда каждый является кусочком мозаики, и бесконечный обед, на котором героиня становится блюдом моментально. Животные – другие. Самые же другие из них – насекомые, представитель которых становится антагонистом. Однако «другой» не всегда равняется «чужой». Другой может выразить нашу суть лучше, чем те, с кем делим название вида. Кого защищает героиня, спасая пруд? Флору и фауну? Или себя и единственное место, имеющее смысл по причине эмоциональной привязанности? Решает ли гнев проблему или помогает строить прочную дорогу в Ад? Превращаемся ли в машины гнева, когда страх отсутствия контроля парализует? Не на каждый вопрос здесь дают ответ. Да и не нужно, уже сам факт озвучивания утешает. Борьба Мейбел напомнила о Кэтлин Кэлли из фильма «Вам письмо». Обе противостоят гигантам, теряя во втором акте важную идею бунта. Героиня Мэг Райан понимает, что, в итоге, держится зубами совсем не за то, и, отпуская книжный магазин, доставшийся от мамы, уходит писать детские книги, повышая ставки и качество борьбы. В «Прыгунах» примерно тот же смысл – не забывай о бревне в глазу и переизобретать себя. В противном случае, вооружившись благими намерениями, нанесёшь урон больший, чем те, кому плевать и на природу в целом, и на человечество в частности.

Попросили объяснить, как получилось, что Jodhpur 6AM из категории «хорошо, но было у Дюшофура» выбился в офлаконивание. Сама толком не понимаю, знаю только две вещи: а) вишлисты – трата времени и серых клеточек; б) ароматы надо пробовать в условиях отличных от обычных, давая шанс раскрыть потенциал. Jodhpur 6AM сел как перчатка в Шанхае. С игривой фруктовостью, шуршащей браслетами из конфет из детства, бубль-гумной туберозой, курагой и османтусом дышал полной грудью в воздухе, настоянном на хрусткой зелени и цветах. И ещё лучше сочетался с китайским чаем с молоком, у которого будто даже позаимствовал глянцевую, обезжиренную лактонность. То искрился от соков и мякоти, то оборачивался рыжим котом из сказок с загривком, пахнущим абрикосовым вареньем, то плясал с экзотическим венком на голове, как те люди на курортах, наконец, прочувствовавшие наступление отпуска под вечер второго дня и теперь не стыдящиеся пробовать тропические коктейли. Казалось, в нём зашита азотная капсула, поддающая энергии композиции. Было весело всю поездку, а затем уже дома по накатанной радовал и в бури, и в жару, поэтому потеснил тех, кто полюбился абстрактно, без истории и сложностей. P.S. Как только решаешь, что больше ничего не будет нужно в L'Entropiste, то сразу натыкаешься на новость о новом аромате бренда. И ладно какие-нибудь ирисы, но, нет, в центре композиции – белые цветы. В уме булькает: «Бертран, молись, чтобы мне не понравилось. Не то не поздоровится, клянусь всеми жасминами, гардениями и флёрдоранжами!».

Обычно психологическую гибкость считаю положительной характеристикой. Даже, наверное, неумеренно горжусь собственной, считая плодотворной почвой для природной склонности к смешливости. Но иногда эта «гибкость» оборачивается невыносимой податливостью прислуги. Будто внутри просыпается один из пресмыкающихся викариев Джейн Остин, который несёт чушь, стараясь угодить, или ИИ, лезущий из кожи вон, чтобы не расстраивать. Начинаю также понимать героиню фильма «Дизайн интерьера», что превращается в стул. Болезненное желание быть удобной, словно речь о софе или модном девайсе, настигает внезапно и удерживает долго, поэтому, оказавшись в нужном месте и в нужный час, человек неподходящий может не просто вить верёвки, а творить чудеса в искусстве плетения узлов. И духи в подобные моменты работают как зелья, снимающие заклятие. Надо только облиться чем-то, сделав исключение из правил, и пойти в люди. Например, туберозой для ироничной и пресыщенной Малифисенты ещё из мультипликационной «Спящей красавицы». Nuit de Bakelite. Empire T. Tubereuse Criminelle. Подать сигнал в стиле ядовитых животных – попытка усесться будет иметь катастрофические последствия для зада смельчака.

У подруги на неделе фейерверком «запузырился и зашипел» один из флаконов. По поводу пошутила: «Ай, французы, ай, молодцы! За что ни возьмутся, всё шампанское получается!». Это навело на мысль, что у парфюмерного маньяка сложные, полные страсти и безумия отношения не только с содержанием, но и с формой. Одиозные Герлены с помпой, когда доставал флакон, а там от всех миллилитров осталось меньше половины. И у тебя, живущей в гордом одиночестве, возникали параноидальные теории: «Полтергейст что ли пьёт мои духи?». Или пластмассовые крышки у того же бренда в легендарной коллекции. Купил и редко-редко носишь, так как представляешь невыносимый скрип, сравнимый с визгом гвоздя по стеклу, с которым будет отпочковываться от флакона. Или давняя коллекция By Kilian «с яйцами и плетью», тот случай, когда не можешь удержаться и не воскликнуть на выдохе: «Блестящая пошлость!». Унифицированные флаконы ниши, заставляющие чувствовать себя неуёмным химиком. Флаконы ультракрафтовой ниши, требующие найти у них, откуда, ваще, распылять, или соревнующиеся в изощрённости, будто весь мир – не театр, а выставка концептуальных выкрутасов. Или не отстающий люкс со средствами для чистки окон, роботами, медведями, конструкторами из торсов и юбок. Нет предела фантазии, как и совершенству.

L'Attesa – серебро, которое излучают лица Гарбо, Лейк, Харлоу на старых рекламных фотографиях, и этот рассеянный, нездешний отблеск будто от далёких настоящих звёзд держит в холодных объятиях неопределённости. Ирис с брютом, древесиной и мхами в базе делает L'Attesa щепотку кислотной и неприступной, создавая также перляж из колко мерцающих бриллиантов. Здесь в цветке нет аристократичной корешковости с носом римских патрициев, кремов из кондитерских или обволакивающих качеств уходовых средств. Бесстрастный, как пустые глазницы античных статуй, с нотками сигаретного пепла и отбеливателя, что обеспечивал раскалённые и хромированные блонды роковых героинь. Тянет сравнить историю с Iris Poudre, однако у Маля жанровая композиция полнокровная за счёт косметического профиля. Кино, познавшее цвет и вместе с тем спустившее с небес на землю. L'Attesa же на всём протяжении звучания соблюдает дистанцию, даёт любоваться, но не разрешает прикасаться даже мизинчиком.

По первоначалу (homage to) Hemingway не казался духами, выражающими суть Эрнеста Хемингуэя. Ветивер без дыма, игры бровями и лишь с щекочущей солью по краю бокала с коктейлем. Джентльменский. Деликатный. Туманный. Отстранённый. Отсылка к морской тематике и изображение марлина считываются легко… да чего-то критически не хватало для погружения. Скорее бы ставила на Montecristo с бородатыми пачули, ромом и кожаным кофром, поэтому возникало ощущение, что в Masque Milano перепутали пробирки. Однако затем вспомнила о письмах к Марлен Дитрих, и тогда образ стал обретать более убедительные черты. Теперь историю вёл вперёд лирический герой, не только позирующий на чёрно-белой фотографии с исполинскими рыбами с рапирами вместо носов, но и выводящий на бумаге «my little Kraut» («моя капусточка»). Не боится быть одновременно нежным и ироничным, флиртовать, раскрываться с неожиданной стороны и давать резюме погоде на Кубе: «It was too hot to make love, if you can imagine that, except under water and I was never very good at that». Характер, чурающийся банальности, и ветивер в (homage to) Hemingway близок ему ментально. Близок тому кусочку личности в минорных оттенках бретонского сине-зелёного, который лишён мачизма из бульварной литературы.

«Почему девочка из приличной семьи любит такие неприличные духи?» – спросила со смешком мама по поводу Romanza. И если бы верила в психоанализ, то поинтересовалась у специалиста, однако приверженец холистического подхода и детективных загадок. С Romanza же у меня странная история. В прошлом пробовала какие-то отцензуренные версии, осталявшие в недоумении. Где хтонь, о которой пишут? Где непроглядное нутро? Будто выдали фольклорную сказку, переписанную галантным автором: красивую, ладную, социально приемлемую и... вызывающую лёгкую зевоту. А на неделе госпожа Фортуна подкинула дикую Romanza с нарциссом, пахнущим зверьком со сверкающими в ночи глазами, полуденным киселём над луговыми травами, пованивающим мёдом и сеновалом, впитавшим пот тел. К базе подуспокаивается и из глубины начинает пробиваться велюровая горечь вермута.

Кстати, приключения в Шанхае начались ещё на этой стороне с радостного приветствия таксиста: «С первым днём зимы!». Чемодан был легче, чем мы, наряженные в куртки, шапки, трусы с начёсами и котурны на меху, и также не спасали настроение виды из окна аэроэкспресса, что соревновались в унылости, приколачивающей к земле. Потом ещё восемь с половиной + два часа задержки, за которые эволюционировали в существ без несущей конструкции в форме позвоночника и коленей. Однако страдания того стоили, так как у отеля в носу рассыпалась на осколки пряно-влажная волна аромата с нотками улуна, чубушника и базилика. Почувствовала себя Арнольдом Шварценеггером из мема, человеком в идиотической гармонии с природой. Повсюду гроздьями свисали раскалённые цветением розы: красные с белыми воротничками по краю лепестков, пунцовые, словно первый настоящий поцелуй, пульсирующие фуксией или в пикантном оттенке «бедра испуганной нимфы». Бетонные столбы и стены щеголяли аккуратными зелёными гетрами и свитерами, будто выпускники частных школ. Деревья и кусты искрились листвой на фоне тишины, хотя рядом тянулась нугой автострада и во всю шла стройка нового элитного жилья (причём последняя почти ничем не пахла). Возникало чувство, что, как в сказке, обнаружил дверь в волшебный сад.