Post #12867

Изменение сознания Ричард Рор подчеркивает, что пустынные мистики стремились не просто изменить образ жизни, а преобразить само сознание: Отцы и матери пустыни появились в первые века после Иисуса. Несмотря на свою кажущуюся примитивность и аскетизм, они часто демонстрировали поразительное осознание связи между тем, кто смотрит, и тем, на что он смотрит. В этом отношении они схожи с дзэн-буддистами — своей простотой, историями и прозрениями. Сирийский диакон Евагрий Понтийский (ок. 345–399), которого иногда называют “дедушкой” того, что впоследствии стало Эннеаграммой, говорил: «Когда страсти возбуждаются в нерациональной части нашей природы, они не позволяют разуму действовать правильно». [1] Он и многие другие считали это понимание основополагающим для своего представления о науке молитвы. Стремление к «бесстрастности» (или апатее) у древних отшельников-монахов означало внутренний покой и удовлетворённость, которые они обрели через глубокий опыт того, что они часто называли «молитвой тишины», вдохновляясь словами Иисуса о том, чтобы «войти в свою внутреннюю комнату» и «не болтать, как язычники» (см. Матфея 6:6–8). В этот ранний период молитва не понималась как некая сделка между человеком и Богом, не была набором слов, обращённых к Богу. Это было, буквально, как «надеть другую шляпу мышления», как раньше говорили нам монахини. Похоже, это вообще не было мышлением в современном понимании — ведь мышление часто сводится к реакциям или повторяющимся комментариям по поводу происходящего. Для пустынных отцов и матерей молитва не была средством угодить Богу (такое представление о молитве как о решении проблем появилось гораздо позже), а означала преобразование сознания самого молящегося. Молитва — это пробуждение внутреннего диалога, который со стороны Бога никогда не прекращался. Вот почему апостол Павел мог говорить о молитве «постоянно» (1 Фессалоникийцам 5:17). Проще говоря, молитва — это не изменение Божьего мнения о нас или о чём-то ещё, а позволение Богу изменить наше восприятие реальности, которая находится прямо перед нами — а мы чаще всего её избегаем или искажаем. «Бесстрастие» для отцов и матерей пустыни было понятием свободы и спасения, задолго до того, как мы скатились к более позднему представлению о спасении как перемещении в какое-то иное измерение. Для многих сегодня Бог — это скорее партнёр в плане личной эвакуации, чем Любовь, с которой встречаются и которая преображает ум и освобождает сердце. Это проявляется, например, в том, как мало христиан действительно заботятся о справедливости, земле или бедных. Плоды любви часто незаметны в их жизни и, более того, не особенно их интересуют. Теперь я верю, что та иная реальность, которую мы справедливо ищем, находится не где-то в другом месте и не в будущем, а прямо в наших собственных сердцах и умах. Если мы наденем совершенно другой ум, тогда о небе можно не беспокоиться — оно начнётся уже здесь.