Post #13883

Профессор Рэйчел Уилер описывает, как пустыня предлагает священное приглашение людям всех вер и эпох: Пустыня занимает мощное место в самом центре иудейской, христианской и исламской духовных традиций. Одновременно она является местом сопротивления, убежища и откровения. В первые века христианства пустыня стала домом для тех, кто искал контркультурного ухода от мира. Многие мужчины и женщины, ставшие известными как отцы и матери пустыни, переживали безлюдье как убежище от империи, всё более враждебной к ним… Связь с могущественными и богатыми противоречила тому, как, по мнению многих пустынных отцов и матерей, следовало жить их христианскому призванию. То, как эти пустынные христиане проходили трудности своего времени и места, может казаться большинству из нас безнадёжно далёким, но их истории странно притягательны — словно камни, которые под разным углом открывают новые жилы минералов и драгоценных металлов. Их рассказы и поучения кратки, иногда загадочны, иногда глубоки: суровые подвижники пустыни сталкивались друг с другом и обнаруживали неудобное знание о самих себе, о своих привычках мышления, слабостях и ограничениях. Ранние пустынные христиане могут служить образцом того, как бороться с парадоксом: Пустыня давала особый тип формирования. Она могла быть суровой, предлагая нежеланную дисциплину, как родитель. Она требовала, чтобы её обитатели взрослели и заботились о себе, умели жить с другими и делиться — тем самым наставлениям, которые мы когда-то получали от собственных родителей. Пустыня давала и странное утешение, когда наступало одиночество или особая скука, называемая акедией. Дикие животные могли становиться спутниками — как у аввы Феона, который жил один в пустыне и делился пищей и водой с животными, приходившими к его жилищу. О прототипическом отце пустыни, Антонии Египетском (251–356), говорится, что он полюбил место, где жил, в глубине пустыни, где несколько пальм, вода и пригодная для обработки земля образовывали оазис. В этом и была магия пустыни: среди видимой скудости могла возникнуть неожиданная полнота. То, что казалось суровым, могло оказаться тёплым приёмом. Парадокс ландшафта создавал пространство для богословского парадокса: воплощение, девственное рождение, Троица, одновременное желание и нежелание апостола Павла творить добро, даже тонкое взаимодействие потребностей тела, разума и духа. Пустыня помогала этим христианам глубже подвергать сомнению свои предположения и желания относительно того, что есть и что должно быть… Для меня эти истории мерцают жаром пустынного света и солнца.