Post #1038

Занявшись мемом про неуловимый смысл в песнях "Бонда с кнопкой", я включил их, чтобы послушать. На мой взгляд, песни можно раскидать по нескольким категориям устройства, исходя из взаимодействия между написанным и звучащим. Пишутся, как Вы понимаете, музыка и слова, то есть текст песни. Звучат - они же, но в процессе игры на инструментах и, скажем, игры речи - в высказывании. Мы можем встретить явный акцент именно на звучание или мелодию, когда фонетика аккомпанирует музыке, можем услышать выведенную на передний план ритмику, что артикулирована вербально, можем найти первенство слов как способа повествования, еще - как способа донесения образом. Все эти слои могут по-разному синтезироваться, поддерживать друг друга и даже сопротивляться, образуя интервалы, паузы, иные признаки нетривиальной композиции. Иногда перед текстом стоит задача рассказать, нередко - погрузить в атмосферу или создать умонастроение. Последнее особенно заметно при прослушивании очаровывающих нас песен на незнакомом языке: мы фокусируемся на мелодичности и ритмической пульсации речи. Бывает, что текст прямо ведет к бартовскому тексту — явлению интертекстуальному, выводящему за пределы себя и выражающемуся в совместном написании или продолжении текста с реципиентом. Обычно такие пируэты мысли требуют кропотливой работы, но все же что-то рождается и на заряде вдохновения, особенно если для воплощения этого импульса находится благодатная почва из начитанности, наслушанности, эрудиции иного рода. К любому произведению (здесь я отойду от бартовской оппозиции текст-произведение) можно подобрать портрет идеального читателя. При самом простом раскладе он будет стоять почти вровень с автором, при более осмотрительной работе, различимой в сочинении, будет отличаться, являясь чуть больше или чуть меньше целевой аудитории (вроде детских рассказов, что могут быть примитивны, а могу нести в себе отголоски мифа, как, например, "Винни Пух" Алана Милна с отзвука Старшей Эдды) или заметно превосходить автора, имея предрасположенность к новому семиозису. Мне песни "Бонда с кнопкой" понравились. Не показались сплошной заумью и игрой со смыслами, которые не могут срастись. Если набросать символическую матрицу, карту взаимодействующих образов и оживляемых коннотаций, сложится вполне внятная конструкция. Та же "кухня" явно отсылает нас к образу кухни на посиделках в гостях и вечеринках, что походят на островок покоя посреди бурлящей в других комнатах жизни. Нередко там раздаются исповеди, происходят споры. Люди внезапно находят силы и азарт говорить от первого лица без масок. Эти сцены легко ассоциировать с молодостью, окрыленной запалом жить, едва ли считающейся с репутацией и памятью, которой у нее еще немного, отчего вся сознательная жизнь словно лежит на ладонях и дарит наслаждение, переливаясь через край. Так и складывается схема с образом кухни как места непринужденного и живого общения, где случается юность, полная глупостей и иногда безумств. Не решусь назвать тексты "Бонда с кнопкой" жемчужиной поэзии. У меня не самая скромная начитанность и наслушанность, и услышанное, а после - прочитанное, не потревожило каких-то ассоциаций, идей, лежащих очень далеко за пределами написанного и прозвучавшего. Не показалось мне, что в произведении имеются и изобретательные смысловые ходы. Вроде набоковского "как над стихами силы средней...", где восьмистрочный русскоязычный текст перемежеван строками из стихотворения Шенье и рассекает французские слова четверостишием надвое, как когда-то было рассечено гильотиной тело Шенье. Элегантно? Ну, пожалуй; приятно заметить, отзывается причудой интеллектуального наслаждения различить и увидеть больше очевидного. Специально ли? Не факт, но ведь произошло.