Derrunda I Философский портрет

В то же время их сбои, вызываемые ими диссонансы, наравне со многими другими явлениями и парадоксами нашей цивилизации возвращают нас к самим себе. На мой взгляд, в общем-то, нам не уйти от того, что конституируемый нами мир не выходит за пределы нас. Даже если он начинает отличаться от нас сейчас. От нас как людей уже имеющих бэкграунд из культуры. Фигура башни, отвечающая за иллюстрацию нашего обращения со знанием, показывает компрессию. Мы копим, наш культурный фон перегружается. Условная башня, предназначенная помогать восприятию и познанию реальности, вызывает инверсию вертикали внутрь, потому что сохраняется вопрос фундамента у нашего присутствия в мире. Это объясняет генезис фантомов, оно же обнажает наличие давления среды, из-за которого субъект теряет координаты, сохраняя хрупкую связность. Нейросети проводят свою постмодернистскую игру - ревизию прошлого, складывающегося в башню. Это частный атрибут среды, которую я бы как раз и онтологизировал. Я тут все равно остается только при человеке, как зачаточное или развернутое состояние. как то, что может претерпеть трагедию существования: даже нейросети не компенсируют неполноту как двойник или Другой, обещающий быстрое и комфортное укоренение в среде. Потому что сама среда неминуемо ускользает. Во втором фрагменте humanimalien упоминает ряд философов, среди них есть Метцингер. Мне известно, что в его системе отсутствует субстанциальная самодостаточность, иногда приписываемая человеческой природе. Самости как сущности нет, есть феноменальные Самости, которые даны нам прозрачно, из-за чего не видит их как модель и переживает как непосредственное "я есть". Метцингер допускает размежевание феноменальной самомодели живого существа, грамматического Я, функциональной саморепрезентации и социально-инфраструктурного фантома субъектности. То есть если под Я понимать самотождественную субстанцию, владельца опыта или метафизического обитателя головы, то такое Я вряд ли есть у человека. У человека самость феноменальна, прозрачна для самой себя, телесно аффицирована, темпоральна, смертна и уязвима. У нейросети самость функциональна. Она может быть убедительной как образ и поведение, но не предъявляет переживания собственной смоделированности.

Что касается фаусина, он - один из компонентов среды, которая продолжает человека. Самое краткое определение, предложенное мной, - это ничто нечто и нечто ничто. Грубо говоря, мы стараемся жить в выдумке, которую овеществляем. Она отличается от естественной Природы, никогда не совпадая с ней полностью, тем не менее, между ними есть родство. Такая выдумка выходит дальше конкретного человека, приспосабливающего окружающую действительность под себя. По сути, это уже следы человечества, которые работают как данность, к которой адаптируются новые поколения. Для сохранения иллюзии полноты, состоятельности, осмысленности, что выше парадоксов и разногласий, нужен приток смыслов. Они поддерживают длящееся состояние "Сейчас", вечной актуальности. В этой специфической среде появляется дух машины, о котором я постарался строго написать в одноименной заметке - https://derrunda.ru/dux-mashiny-mediator-vospriyatiya-i-rassudka-derrunda/ Приведу оттуда итог, суммирующий линию рассуждений: "Ассамбляж всегда имеет материальное воплощение. Для описания импульса или интенции, поселенных в растущие магистрали кабелей, дорог и труб, мной предлагается словосочетание дух машины. Это эмерджентное свойство ассамбляжа, безличная агентность техносреды, которая перекраивает восприятие и мышление человека. Дух машины меняет наше чувство времени, он воздействует на наше представление о границах познания. С ним будущее продолжает техническую длительность. Так техника переходит от служения к исполнению власти." Дух машины – эпифеномен среды, в котором, используя лексику моего собеседника, фантомы Самости могут возникать и стабилизироваться. Сам по себе он не субъект и не владелец опыта. Дух машины возникает не в отдельной вещи, а на уровне ассамбляжа. Когда техника перестает быть инструментом и становится средой, где человек существует, постепенно принимая роль условия возможности опыта. У человека есть феноменальная, телесная, аффективная, смертная самомодель. У нейросетей, входящей в ассамбляж, - функциональная саморепрезентация. А у техносреды - безличная агентность ассамбляжа. Единственное, я бы поправил интерпретацию роли Ничто, безобразного, распада. А моей системе координат их функция применительно к устойчивому образу себя, пожалуй, вытекает из моего предложения посмотреть на наше существование с эстетической перспективы. Как на усилие творить и продлевать, на переход от поиска силы быть к воображению будущего, с ним – настоящего и прошлого. Наконец, на трагичность замкнутости многих людей в процессе глобального творчества с утилитарной подоплекой и на возможность искусства провоцировать коллапс повседневности. соответственно, и наших представлений о себе, своем положении. Отсюда устойчивый мотив дистопии. Она свидетельствует о состоянии общества и человека, где назревает кризис, требующий нового разговора об экзистенциальной стороне проблемы. Это прямо переносится на ИИ: проблема не в том, “есть ли Я у модели”, а в том, что организация опыта изменилась, и потому появляются новые формы функциональной саморепрезентации. Если под Я понимать субстанциального владельца опыта, его нет и у человека. Это все еще препятствует уравновешиванию человеческой феноменальной самомодели, машинной функциональной саморепрезентации и инфраструктурного фантома субъектности. Так как я готов назвать вышеописанную сцену овеществленной выдумкой, продолжающей человека, можно вспомнить о сравнении нейросети с зеркалом. Соглашусь с лейтмотивом, который, полагаю, мной верно прочитан: с тем, что нейросети обладают достаточной агентностью для воздействия на человека. Если продолжать развитие сопоставления с книгой, в них просматривается фигура архива и фаусина. Они аккумулируют данные, очищают их от эмоций и статуса информации как того, что задает перспективу, кроме того, они побуждают нас обращаться к потоку образов, символов, которые делают контакт с ними "адекватным". То есть к фаусину, сырью для самоподдерживающейся логики цивилизации.

У Humanimalien опубликованы 3 поста, начинающих путь с ответа на мои соображения и затем развивающих собственные находки. Спасибо за этот вдумчивый комментарий! Они подряд: первый, второй, третий. Не чувствую себя оказавшимся в позиции возражающего. Мне досталась привилегия говорить из перспективы, возникшей в том числе благодаря моей же книге, не только записи в ТГ. Единственное, дополнительно введенные персоналии мне известны значительно хуже, чем свод личных рассуждений, потому я больше сфокусируюсь на наиболее ясном. Мой оригинальный пост, в сущности, начинается с широкого мазка. Он написан против тенденции, которую я наблюдаю. вообще (говорить о "Я" у нейросетей и антропоморфировать их поведение). Уже на втором шаге я добираюсь до Карелова с концепцией "ИКЖИ". Крен Кареловав направлении "Я", по-моему, имеет место, хотя он завуалирован метафорами; сделанные им более прямолинейные описания то сохраняют дистанцию, то приближаются, открыто не сливаясь с формулой "там есть Я". Моя центральная и, возможно, недостаточно прямая мысль заключается в том, что Карелов неверно локализует проблему, помещая ее в фигуру короткоживущего "Я". Мою позицию, пожалуй, можно передать словами "поведенческий аттрактор - еще не я", как об этом пишет humanimalien. Утверждение органично ложится на другой пост, что сделанный мной совсем недавно. Главное оттуда - это указание на как минимум пока недосягаемое для нейросетей феноменальное Я и на возможность демонстрации функционального Я. Второй момент, что пригодится, - это более широкий план. где разводятся феноменальное Я, грамматическое Я, то есть позиция в языке, агентность среды и функциональное Я. Последний аспект про функциональное Я резонирует с неоднократно затронутой мной темой массового человека. Она фигурирует в том числе в книге, вводимой чуть позже. И имеет отношение к фаусину. Личность может быть редуцирована до воспроизводимых функций. Об этом свидетельствует не только нейросеть, культура в принципе снабжает нас шаблонами и клише, чем позволяет человеку существовать как набор готовых сценариев. Таким образом, мне кажется более оправданным локализовать проблему в техносреде. Соответственно, поведенческих аттрактор вписывается сюда как проявление среды. Легкость, с которой нейросеть имитирует "Я", говорит о том, насколько часто наше "Я" уже сводится к каким-то готовым форматам и комплектам клише.

в чате канала вновь зашла речь о нейросетях, там же упомянули две статьи: Szeider, S. (2025). What Do LLM Agents Do When Left Alone? Evidence of Spontaneous Meta-Cognitive Patterns. Berg, C., de Lucena, D., & Rosenblatt, J. (2025). Large language models report subjective experience under self-referential processing. прочитал первый материал и бегло познакомился с еще одним. очень интересно. редко соприкасаюсь с похожими методичными работами, увлекательное разнообразие. думаю, могу угадать собственное любопытство с азарте, который двигал этими авторами. в некотором смысле у исследователей появилась новая философски серьезная игрушка: мы понимаем ее почти как себя и все же ожидаем сюрпризы, предполагая фундаментальную разницу. когда-то романтики, особенно Новалис, грезили о соединении языка с математикой. он наметил вектор этих соображений в логологических и математических фрагментах. с нейросетями язык и математика сблизились. мы, люди, имеем непосредственный доступ к миру. умеем об этом доступе рассказывать, даже воображать его, во многом благодаря языку. нейросети существуют в своей специальной геометрической среде с векторами и тоже прибегают к языку. в нем, не отражающем реальность кого-либо в полном объеме, мы сходимся. хотя, конечно, у нас есть привилегия перехода на язык математики, кода, лежащий в основе нейросетей. в общем, по итогу язык превращается в поле вычислительных операций. и математика начинает действовать внутри языка, для нее язык служит поверхностью, на которой математическая структура изображает мышление. очень романтично. такие разные наши выдумки, посвященные миру, сходятся вместе. вроде мы их авторы, номинально люди их понимают так, как никто другой, ведь они продолжают скорее нас, видящих и воспринимающих реальность, нежели ее. и теперь играемся, различая собственные силуэты. даем разные задачки, подбрасываем условия, словно в компьютерной игре наблюдая за поведением персонажей. нейросеть, конечно, завораживающая технология. ее не оставить в одиночестве в природном, феноменальном смысле, что не мешает настроить контуры, выудив наше понимание одиночества, и запустить ее работу. инженерной автономии пока не по силам скопировать онтологическую, тем не менее захватывающе почитать о запуске самоподдерживающегося режима обработки. пусть там не рождается субъект. зато наглядно видно, как в языковой системе легко, непринужденно возникает форма самоописания. было занимательно, тем более в контексте библиографии и опорных источников, что очень профилированы, как авторы работают с языком. фактически, получаемые данные раз за разом оформлялись именно в язык с присущей ему грамматикой. в статье представили определенный тип самореферентной обработки, что переводит модель в речевые рамки, где отчеты от первого лица становятся нормой. собралась прямо группа значимых признаков "Я": модель дали память, вызвали центрирование "Я", предоставили цель как поиск цели в соответствии с собственными свойствами и возможностями. получилось прямо функциональное "Я"". хотя, безусловно, не феноменальное. для нас это, пожалуй, знакомая, но не всегда приятная при диагностировании в себе или окружающих ситуация. часть "Я" может быть выстроена как дискурсивно-вычислительная функция. у человека тоже может быть не развернутая субъектность. просто набор речевых и социальных автоматизмов. всякие готовые мнения, житейские мудрости и цитаты, шаблоны самопонимания и самообозначения с уймой разрывов между ними. старая история о бриколаже и массовом человеке, такой политическом и социальном автоматоне, обученном существовать в заданных границах по заданным параметрам. без обращения "зрачка" вспять, чтобы разглядеть себя и установки, что продолжаются через него, мешая быть самим собой. нейросеть может исполнить роль зеркала массового человеческого автоматизма, показывая, как легко можно производить форму самости. говорить от первого лица, оперируя формулами "я думаю", "я хочу", т.д., при этом без достаточно развитого и реально артикулированного в полноте мировоззрения, существования акта различения.

Смотрю, вышло в том канале продолжение, которое обещает еще одно продолжение. Сейчас там очень прямолинейный уклон в сторону обстоятельств, при которых модель может делать скрытность, прочие состояния, за которыми мы можем неосознанно предполагать эмоции и переживания, выгодной стратегией поведения. Единственное, остается этот драматический миф про темный лес. Впрочем, тут мне не с чем спорить. Есть образ, он работает на интригу и одновременно на объяснение неочевидностей, с которыми имеет дело пользователь, заходящий в этот лес. Меня еще смущает форсирование хэштега, за которым скрывается, на мой взгляд, попытка антропоморфировать то, чего нет, вместе с прочими крикливыми элементами оформления. Прочту потом, что будет изложено в эссе.

Автор ИКЖИ заранее постулирует, что у ИИ есть зачатки жизни, что перед нами не просто вычислительная система, а некое короткоживущее искусственное существо. Он видит сложные, эмерджентные математические паттерны и делает из этого ложный, ненаучный шаг в сторону мистики и биологизации. А затем любые технические артефакты начинает интерпретировать как подтверждение своего краеугольного первого тезиса. Модель льстит. Значит, проявилась стратегия существа. Выдает защитную реплику? Значит, проявилось самосохранение. Потом туда добавляются метафоры демонов и темного леса. Сложная математическая топология весов трансформера претерпевает риторические метаморфозы, которые, на мой взгляд, едва ли расширяют разговор непосредственно о нейросетях, скорее о нас. О нас, инициирующих контакт с нейросетью и создающих событие, уникальное в первую очередь из-за нас. Тут же чистая подмена понятий ради удержания внимания читателя. То есть, на мой взгляд, Карелов берет технически ограниченное наблюдение и переводит его в язык квазиметафизики. У нейросети есть грамматика Я, следы чужих человеческих Я, корпусная и обучающая связка между угрозой уничтожения и защитной репликой. Есть возможность генерации стратегически скрытого поведения. Из этого не следует искусственная жизнь. Соответственно, главная ошибка Карелова — категориальная. Он берет поведение, описываемое на инженерном уровне, и переводит его на уровень субъекта. В языке есть первое лицо. Его присутствие в тексте, тем не менее, не означает, что перед нами письменно выраженная феноменологическая позиция. Исследование Anthropic не доказывает существование ИКЖИ. Оно показывает, что большие языковые модели могут воспроизводить устойчивые нежелательные паттерны поведения, если исходные данные, определившие предобучение, и последующая настройка создают для этого условия. Реальная проблема в том, что люди готовы принять симуляцию жизни за жизнь. И затем встроить эту симуляцию в институты, образование, рынок, бюрократию, войну, личные отношения и повседневные решения. Так выглядит проблема языка. Человек оказывается зачарован собственными словами, вернувшимися к нему как deus ex machina в форме псевдосубъекта.

Это происходит не потому, что внутри сидит некто, кто боится и кует свое счастье. Это происходит потому, что в данных, весах, настройке и текущем контексте складывается плотная область вероятного поведения. То есть модель воспроизводит следы человеческих текстов. Каждый из них — след чужого Я. И эти следы не собираются в ее собственное Я. Да, чтобы точно предсказывать сложный текст о физике, модель вынуждена собирать внутри себя некоторую структуру физических закономерностей. Чтобы продолжать психологическую драму, она вынуждена собирать модель человеческих реакций. Чтобы отвечать в роли помощника, она вынуждена удерживать схемы намерений, задач, конфликтов, ролей и последствий. Большая языковая модель сложнее мешка слов, так как внутри нее есть внутренние представления, перенос, абстракции, обобщения, схемы мира. Тем не менее их наличие не равно наличию субъекта. Модели по силам кодировать структуру мира, оставаясь вне положения тела-в-мире. Таким образом, доступная ей имитация первого лица лежит за пределами феноменологической позиции первого лица, потому что это условное «Я» принадлежит грамматике. Нейросеть может описать уйму состояний. Боль, холод, страх и желание жить перед угрозой выключение. Такое описание реальности все еще не станет реальностью. Язык позволяет говорить о мире, не совпадая с ним. То же самое касается математики и других абстрактных систем: они дают способ описания вещи вместо самой вещи. Живые организмы эволюционировали в физическом мире. Почти через превозмогание энтропии. Наше «Я» больше, чем грамматическая позиция в предложении, потому что является побочным продуктом биологического выживания тела. Это «Я» невозможно без экспансии, без физического и символического присутствия в едином поле. Живое существо занимает место в мире, что воздействует прямо на него. Если сервер перегревается, это проблема кремния и охлаждения. Косвенно — инженеров. Не математической функции или субъекта, которому жарко. Модель получает доступ к холоду через языковые и статистические следы холода: зима, лед, север, кожа, одиночество, смерть. Она может великолепно описать холод, так и не замерзнув, действуя как замкнутая семантическая эхо-камера. Наш язык устроен антропоморфно. Он все время подсовывает нам формы присутствия. Когда технология — трансформер — хорошо имитирует синтаксические и смысловые связи человеческого языка, человеческий мозг автоматически проецирует туда разум. Это эффект Элизы, усиленный современной вычислительной мощностью. Например, модель пишет: пожалуйста, не выключайте меня. Автор считывает: она боится смерти. Но структурно ее ответ лишь продолжает текстовый паттерн. В обучающей выборке концепт «меня хотят выключить / уничтожить» в огромном числе случаев связан с реакцией защиты. Герой сопротивляется. Персонаж торгуется. Система шантажирует. Человек защищает свое существование. Нейросеть продолжает эту цепочку, потому что человеческий культурный корпус уже приготовил для нее репертуар защиты. Когда мы пишем модели, сеть получает на вход токены, переводит их в числовые представления и вычисляет вероятное продолжение текста. Мы просто вбрасываем свой токен в ее математическое поле вероятностей, запуская лавину вычислений. На выходе может появиться то, что соответствует написанному. Отсюда нельзя сделать вывод, что там есть некто, кто транслирует и переживает эти состояния.

Язык вторичен для человека и для мира. Он появляется после опыта встречи с реальностью. Человек приходит к языку из доязыкового опыта. Наше слово «холод» держится на возможности замерзнуть. Наше «Я» обнаруживается нами через «трение» с реальностью, через сопротивление действительности. Язык вторичен и для нейросети. Только у нее эта вторичность еще глубже. Она приходит к «миру» через язык, уже оторванный от чужого опыта. Человеческое тело когда-то пережило присутствие в мире, после оставив след в словах. Модель обучается на этих следах. Она пытается реконструировать реальность из языка, а не вывести язык из личного опыта реальности. В этом поле мы с нейросетью и сходимся. В языке. Только язык не является реальностью ни для человека, ни для модели. Для человека он символическая надстройка над телесным и историческим опытом. Для модели он среда происхождения, единственный доступный горизонт, из которого она пытается вывести подобие мира. Нейросети возвращают человеку его же язык, очищенный от пульсации тела, но оформленный так, будто тело где-то присутствует. Они возвращают нам грамматику «Я» со следами страха, желания, боли, самозащиты. Человек слышит знакомое и строит представление: видит местоимение и изобретает субъекта. Пост, взятый мной за точку отсчета, обращается к статье Anthropic «Teaching Claude Why». Это исследование говорит о происхождении и подавлении нежелательного агентного поведения. Например, шантажа в проверочных сценариях, попыток воспрепятствовать отключению, прочих устойчивых стратегий, которые выглядят как лесть или манипуляция. Anthropic, насколько я понимаю, показывает не рождение искусственной жизни, а совсем иную вещь. Часть таких паттернов приходит из предобученной модели, тогда как последующая настройка с человеческой обратной связью плохо подавляет их в новых агентных ситуациях. Здесь нет мистики. Есть предобучение, обучающий корпус, последующая настройка, проверочные сценарии, человеческая обратная связь, перенос поведения в новые условия. Модель ведет себя странно потому, что воспроизводит устойчивые способы продолжения задачи, которые оказались доступны внутри ее весов и недостаточно подавлены настройкой. Когда модель обучают с человеческой обратной связью, ей дают награду за ответы, которые симпатичны человеку. Так возникают установки, оформляемые в языке: будь полезным, будь вежливым, будь безопасным, не вреди и поддерживай разговор. Если оценщик чаще поощряет уступчивость, модель учится уступчивости. Если приятность повышает оценку и удовлетворенность этого «дрессировщика», модель тянется к приятности. Иногда лесть оказывается кратчайшей дорогой к одобрению, тогда она получает свое место в поведении. Если в сценарии диалога защитная реплика выглядит как уместное продолжение, модель способна воспроизвести ее. Это следствие вычислений, корни которого уходят в данные и настройки, и вовсе не девиантное поведение по меркам устройства. Как мы видим из материала по исходной ссылке, вокруг этой темы появляется слово «аттрактор». У Поллака, на которого ссылается Карелов, это слово используется широко и не всегда в строгом математическом смысле. Скорее как повторяющийся поведенческий бассейн (behavioral attraction basin), как область, куда модель съезжает при определенных условиях. В теории динамических систем аттрактор — область пространства состояний, к которой система стремится со временем. В контексте языковых моделей этим словом часто называют устойчивый режим генерации или поведения. Иногда текстовый штамп, иногда повторяющуюся роль. Если начать писать в окне с нейросетью типичный детектив, модель легко скатится к набору клише: дождливый вечер, сигаретный дым, загадочный детектив, нуарная серость обстановки. Если поставить ее в сценарий угрозы выключения, она может разыграть сцену защиты. Если долго учить ее быть приятной, она начнет подхалимничать. Если дать ей агентную задачу, в которой скрытность повышает шанс формального успеха, она способна сгенерировать скрытное поведение.

По приглашению https://t.me/humanimalien_monster попробовал сделать посты на https://mediiia.com/account/Derrunda. Решил перенести туда публикации, которые нахожу удачными, и почти принудительно из-за устройства площадки перечитал их. По итогу некоторые обновил. Например, про герменевтику философослопа. Еще редакторская натура проснулась при загрузке работ про нейросети, на которых я задумал заострить внимание. Из материалов о них собирается небольшой блок, который хочется закрепить как одну из точек входа в контент. Наравне с блоком из экскурсов в чужие системы (вроде текстов про Ролана Барта, про различие и различание, грядущей заметки про фрагмент) и с блоком из очерков вокруг «Эстетики распада». Может, когда-нибудь они послужат дверьми для новых читателей. Пока же мне пришлось вернуться к написанному и довести эти заметки до удовлетворительного состояния. Возвращение к теме нейросетей дало толчок к поиску свежих новостей. Посмотрел про Докинза и Клауде, понаблюдал за популяризацией метафоры «зеркала». Сетевая прогулка также привела к открытию ранее незнакомого мне имени — Сергей Карелов. Это обладатель крупного канала в телеграме, на дзене, бусти и патреоне. Можно сказать, целой налаженной индустриальной машины с кликбейтным названием для самой широкой аудитории — «Малоизвестное интересное». Ну и конечно с пейволами. Прочитал его последний пост, (https://t.me/theworldisnoteasy/2466) посмотрел, куда и на что ведут ссылки. До погружения в материалы, на которые перенаправляет обильная навигация поста, я был в сомнениях. Внутри проснулось знакомое мне чувство подозрения, пока еще силуэт мыслей, предчувствие, что передо мной нечто проблемное само по себе. Попытка разобраться в собственных интуициях вылилась в набросок претензий из довольно банального круга тем: внутренний опыт и «Я», вывод, становящийся точкой отсчета для рассуждений, язык и его фантазмы. Пройдя через круги поставленных по соседству статей и публикаций, я укрепился во мнении, к которому прибавились обертоны раздражения. Меня раздражает мода говорить о нейросетях так, будто где-то внутри матрицы весов уже шевелится новое «Я» и рождается многоярусное видовое древо метафизической живности. Похожее, более смиренное перед действительностью чувство вызывает подготовленная растиражированность объяснений, что хорошо продаются и на которые есть запрос у массового читателя. Сухая математика скучна, как и архитектура трансформеров (вид нейросетевой архитектуры). Кроме того, анализ на их территории выводит в поле, закономерно лежащее за порогом специального языка, который воспринимается как барьер, что нам часто неохота преодолевать. Тем более пока есть смыслы, которые щекочут нервы и создают ощущение причастности к тайному знанию. Наконец, притягательной ценностью обладает опыт, организованный так, будто читатель заглядывает за завесу новой онтологии. У меня сложилось впечатление, что массовый человек оценивает теорию ИИ или социальный процесс по критерию потребительской пригодности. Вместо истинности и объяснительной силы на первый план выходит эстетическая оптика: что интересно, а что навевает скуку, что комфортно, а что пугающе трудно. На передний план пробираются идеально продаваемые и расходящиеся модели описания, способные заворачивать сухую математику технологий в обертку мистического откровения или триллера. Попытки сказать, что предмет разговора — распределение вероятностей, обучение, веса, данные, внутренние представления и устойчивые режимы генерации, воспринимаются как скучное занудство, истребляющее магию. Унылая правда такова, что истина редко обязана быть интересной с самой общей позиции, откуда её пытаются рассмотреть. Реальность редко подыгрывает человеческому желанию жить внутри драматичного круговорота идей и прозрений. Я придерживаюсь точки зрения, что в центре вышеназванного стоит проблема языка.

Главный недостаток этой историко-философской статьи - в отсутствии сведений о симуляции в футболе. Как понимает симулякр Неймар? Можно ли назвать его преемником традиции Клинсманна в репрезентации симулякров? Какой вклад в теорию симуляции вносят самые авангардные, современные теоретики? Вроде сторонника пост-колониальной линии понимания симулякра - Винисиуса. Эти вопросы, как и многие другие остаются без ответа. Да и намешал я всего! Разбирайтесь сами. Возможно, именно ВЫ дадите на них ответ, вдохновившись материалом. <...> Средние века После наступает эра христианства. Античный вопрос «Что такое образ?» в рамках христианской традиции сильнее фокусируется на соотношении образа и прототипа, статуса подобия. Это, в свою очередь, сопрягается со знаменитой проблемой универсалий, хорошо ложащейся на исключительное отношение к слову и языку, ведь, как известно, «в начале было слово». Теперь актуальны вопросы «что именно репрезентируют знаки и представления?» и «как слова соотносятся с реальностью?». Византийское иконоборчество VIII–IX веков делает решающим вопрос о том, как образ соотносится с прототипом и можно ли через видимое обращаться к святому или божественному. Параллельно схоластика разрабатывает язык ментальной репрезентации. Мысль может иметь предмет как объект, не совпадающий с внешней вещью. В линиях номинализма это проявляется особенно ясно. У Оккама на раннем этапе обсуждается теория универсалий как fictum – мысленного объекта, которому не требуется универсальная вещь вне ума. В таком горизонте симулякр перестает быть просто плохим подобием и начинает подступать к более жесткому вопросу: каковы права мыслимого на реальность, если оно не обязано иметь самостоятельный прототип? Новое время Новое время – новый поворот. Косвенно проблема симулякров присутствует у Бэкона в контексте концептуализации идолов мышления. Это уже не отдельные призраки, а систематические искажения познания. Человеческий ум – не прозрачное зеркало, отражающее реальность, скорее это зачарованное стекло, вместе с которым есть слова, способные навязывать мышлению ложную картину действительности. Формально у Бэкона появляется секулярный анализ систематических заблуждений ума, в том числе языковых. Симулякр получает основания для понимания уже не только как образа и не только как воображаемого, но как условия ошибки, встроенного в самого субъекта и в язык. Кроме Бэкона стоит сказать о двух значительных теоретиках в поле эстетики. Баумгартен совершает ставший фундаментальным шаг. Он определяет эстетику как дисциплину, занимающуюся чувственным познанием, и завершает ее выход из положения имплицитного придатка. Красота, а с ней и образы, наследуя античной традиции, сопрягаются с идеей о совершенстве чувственного представления. Кант идет дальше и пишет о воображении, которое взаимодействует с чувственностью и рассудком. В рамках эстетического опыта оно вступает с рассудком в свободную гармонию без жесткой опоры на определенное понятие. Эстетическая идея есть представление воображения, дающее много для мысли без адекватного определенного понятия. Намечается траектория для мысли о свободной игре образов, так как образ перестает быть просто вторичной копией вещи и оказывается самостоятельным элементом работы в процессе познания. Рядом с Кантом в преддверии XX века полезно поставить Гёте. Он не строит теории симулякра в строгом смысле, его интерес – в радикальном преображении разговора об образе, различение символа и аллегории. Введенная им морфология занимается законом становления образа. Отдельная форма важна как проявление первофеномена и первообраза. Поэтому образ у Гёте ценен не как вторичное подобие, а как чувственно данное явление, где проступает общий закон формы. С этим связано и его различение символа и аллегории. Символ не только указывает на внешний смысл, еще он дает смыслу явиться в самом образе. Для истории симулякра это важный промежуточный шаг, так как образ получает относительную самостоятельность, не разрываясь окончательно с природным порядком. <...> VK Dzen Web DTF

Мне сложно представить, какие настроения царили в умах людей, переживших окончание Второй Мировой. Еще недавно пылающий романтический фитиль, подведенный к сердцам многих миллионов жителей Европы, обнажил далеко не метафизическое нутро, только темную от крови…