Post #1369

Прошел месяц, как я увидел пост о русскоязычном философском контенте. Центральная мысль там была довольно узнаваема: всякий, кто пытается говорить о философии публично, рано или поздно сталкивается с ощущением опоздания. Приходящие на ум форматы кажутся занятыми, первые ходы - сделанными, а ключевые ниши освоенными. Само это ощущение возникает не на пустом месте. Оно появляется там, где философия уже незаметно приняла критерии среды за свои собственные: скорость, заметность, своевременность, удобство циркуляции. Из этого и вырастает соблазн спешно искать оригинальность, срочно изобретать новый ход, менять масштаб, перестраивать речь ради ее большей различимости. Это ощущение мне знакомо. Особенно ощущение отставания. Сильнее всего оно проступает в моменты, когда работа требует длительного усилия и связана с интеллектуальной ставкой. Я имею в виду подготовку больших текстов или сложных разговоров, за которые неловко отвечать вполсилы. Тогда мысль о позднем высказывании действительно возникает. В других случаях, когда речь идет о коротком комментарии или ином случайном отклике, она почти не беспокоит. Сегодня высказываний в избытке. Знаки производятся непрерывно. Их количество растет уже потому, что почти исчез сам порог публикации. При желании можно быстро собрать материал и отправить его в общий поток, сочтя, что все удалось. Вопрос формы, глубины, внутренней необходимости, последствий сказанного часто не задается. Отсюда рождается еще одна иллюзия, почти застилающая горизонт сменяющихся эпох. Будто великие фигуры поэтов, философов, художников и других творцов остались в прошлом, будто все значительное уже есть, кем-то названо и разобрано. Этот фантом питается избытком сведений и привычкой потреблять смысл в режиме непрерывного просмотра. Возможность величины никуда не исчезает. Горизонт, в который мы всматриваемся, стал плотнее и насыщеннее. Поэтому мир полон полуфабрикатов и вариаций на уже сказанное. В этом нет ничего удивительного. Удивительнее то, что даже внутри этого изобилия ценность высказывания по-прежнему слишком часто измеряют скоростью появления, степенью новизны и умением встроиться в актуальное. Такой критерий почти неизбежен для контентного взгляда на культуру, где речь понимается как поток условных единиц, состязающихся за внимание. Он учитывает момент появления и почти ничего не понимает в моменте созревания. Мне этот критерий кажется ложным. Пространство человеческого вообще плохо поддается простым меркам. Здесь многое решает время. Историчность требует времени, при котором зреет мысль, становится автор. Повторение не всегда означает пустоту. Иногда оно дает нужный обертон, без которого картина остается неполной. Минимальная неповторимость возможна благодаря сочетанию авторской перспективы, собственного слога с точкой зрения гостя и группой идей, определяющих повествование. Так что стоит пробовать и не забывать спрашивать себя: пусть первопроходцем в масштабах истории человечества стать невероятно трудно, разве мал опыт пионера, первооткрывателя в разрезе собственной биографии? Проблема не только в темпе. Среда, задающая ритм публичности, все чаще склоняет речь к языку одномерных эмоций. Она предпочитает аффект, который считывается молниеносно. Им может быть возмущение, восторг, обида, тревога, готовая скорбь. Такой язык действительно удобен для быстрого обмена сигналами. Он проигрывает в приспособленности к работе мысли, особенно там, где нужно удерживать амбивалентность, историческую толщину. Из поля зрения теряются нюансы. Внимание пренебрегает тонкими сдвигами и акцентами. Когда философия начинает говорить на этом уплощенном языке, она теряет как сложность, так и часть своей честности.