Post #1374

Запрет в таких условиях действует не только как прямое ограничение. Он действует как предвосхищение наблюдаемости, следовательно, как внутренняя мера, усвоенная заранее. Мысль едва приближается к собственной острой точке, приступая к поиску формы, в которой она приемлема и сможет остановиться. Поэтому принадлежность к этой среде слишком часто означает зависимость не только от институции, но и от допустимых способов речи, допустимых форм заработка, допустимых жестов интеллектуального существования. Отсюда и особая тошнота от противоположной крайности, от мобилизационной риторики, которая громко говорит об истории и будущем, ничего в них не открывая. Она не мыслит будущее, а использует его как слово, нужное для латания дыр настоящего. В наших условиях академическая благонадежность и такая риторика слишком легко сходятся в одном: обе помогают обслуживать несвободное сейчас. Поэтому публичная философия стоит ровно столько, сколько в ней сохраняется внутренней необходимости, риска и достоинства перед тратами автора и читателя. Если говорить совсем коротко, я стараюсь продолжать именно всматриваться в меняющийся мир, думать, возвращаться к уже сказанному, снова входить в сложное, держаться белых пятен и по мере сил вести к ним других. Почти каждый раз начинать заново. Не с нуля, конечно. Человеку не дано стать новым по команде. Ему дана возможность снова подвергнуть себя опасности мысли. Этого мне достаточно. В среде, где все измеряют заметностью, своевременностью и удобством циркуляции, философия, вероятно, и должна иногда появляться немного неуместной. Не как идеально встроенный продукт. Как сама неотвратимость.