Post #935

За последние дни открывал эссе Теодора Адорно. Читая его, я то и дело вспоминал еще одного автора — Ханну Арендт. Оба — немецкоязычные эмигранты, писавшие после катастроф XX века. Эти встречи — через пролистываемые страницы и воспоминания — навеяли мысль, что у обоих авторов впереди еще большое будущее на поприще символической ревизии уже в нашей истории. Так исторически сложилось, что у нашей культуры и, возьмем чуть шире, цивилизации сформировалось нечто вроде притяжения к миру и историям, раскинутым по обе стороны Майна. Процесс усвоения в подобных масштабах всегда трудоемок и длителен. Тем более что сцену ему задавали исполинские коллизии, с которыми, безусловно, выдвигались кардинально новые запросы, но и запирались многие из дверей. В частности, те, что требуют людей, способных их открыть благодаря достаточному интеллектуальному прошлому, заложившему почву для движения и усилия мысли. И если какие-то фундаментальные явления вроде концепта «Особого пути», романтической идеи нации и народного духа, того же рода оппозиции материального и духовного, модели хранителя истинного христианства, антилиберального языка упадка и атомизации, имперской цивилизационной модели или увлеченности Хайдеггером уже подхвачены, став довольно привычными, то, как мне представляется, время других имен, лежащих за чертой середины ХХ в., еще не наступило. Может, поэтому о них занимательно говорить. Среди воспоминаний, призванных погружением в текст Адорно, я выделил одно, которое реконструировал до цитаты, открыв книгу Арендт «Истоки тоталитаризма». «The ideal subject of totalitarian rule is not the convinced Nazi or the convinced Communist, but people for whom the distinction between fact and fiction (i.e., the reality of experience) and the distinction between true and false (i.e., the standards of thought) no longer exist.» — «The Origins of Totalitarianism» (1958) «Идеальный подданный тоталитарного режима — это не убеждённый нацист или убеждённый коммунист, а человек, для которого более не существуют различия между фактом и фикцией (т. е. реальность опыта) и между истиной и ложью (т. е. нормы мысли).» - «Истоки тоталитаризма». Незадолго до приведенного фрагмента Ханна Арендт рассуждает о природе террора. Он в выводимой ей модели является сущностью господства, не только инструментом и средством подавления. Причина тому — его удивительная стойкость и жизнеспособность, так как, даже исполнив свою прямую функцию с условной точкой приложения, он остается и существует в виде нормальности, правя там, где никто не противостоит ему. Эффект, задающий поле воплощенности террора, разворачивается в измерении людских биографий. Если внешне террор стягивает общество, подобно пастушеской собаке, следящей за сбившимися в кучу овцами, то глубинно — ведь речь все-таки о людях — он оттесняет границы «Я», разрушая связи между людьми и провоцируя самопринуждение. Тень его всегда следует как за шагом, так и за мыслью, вторгаясь и в чертоги уже внутреннего монолога. Данность этого вечно бдящего ока вовлекает судьбы тех, кто был до него. Всматривается оно и в судьбы тех, кто только приходит в мир, сливаясь в унисон с индоктринирующим воспитанием, предназначение которого выходит за рамки распространения убеждений. Оно — в уничтожении способности их формировать. Безмолвие превращает голос в атавизм, с ним уходит за границы мыслимого и диалог. Так изоляционизм, тотальность одиночества приводят к портрету идеального обитателя режима.