Post #947

Мне сложно представить, какие настроения царили в умах людей, переживших окончание Второй Мировой. Еще недавно пылающий романтический фитиль, подведенный к сердцам многих миллионов жителей Европы, обнажил далеко не метафизическое нутро, только темную от крови и кричащую плоть. Памятником ему стали жертвы и руины. В установившемся затишье, что казалось хрупким и уязвимым, словно по инерции движущаяся огромная пасть, что хлопает уже беззубыми деснами в поиске новой пищи, повис очевидный вопрос: что дальше? Очевидно, для кого-то прежний дом стал выглядеть враждебным местом, еще недавно таившим опасность, — его предстояло восстановить, с ним — утраченное или поврежденное чувство принадлежности родным краям. Были и те, кто взялся за иную работу, начав осмыслять случившееся. Спустя короткий срок, чуть больше года от окончания войны, Теодор Адорно вступил в свой самый плодовитый интеллектуальный период. Большая часть его сочинений была издана и написана после 1945. На заре того года он написал короткий очерк, «Тезисы против оккультизма», что едва ли нес в себе чистый выпад против суеверий. Вернее будет назвать это траурной речью, предостерегающей от будущего, что рождается из «метафизики для дураков». С первых строк видно, что это скорее речь рефлексирующего свидетеля, не просто теоретика. Сердцевину маленького эссе дал опыт ХХ века, когда оккультное мышление вышло из положения маргинальной эзотерики, воплотившись в реалиях массовой политики. Фёлькиш воззрения, астрология, расовые легенды, разогнанные кинематографом, пропагандой, журналами и распространением обскурантистских идей в сфере науки дали свои плоды. К слову, многое легко найти и сейчас, даже знаменитый журнал Либенфельса «Остара» продается, например, издательством «Тотенбург» в категории «философия и социология». Ключевой тезис эссе состоит в том, что эшелоны нишевых явлений, зачастую державшихся локальных сообществ или частного опыта, материализовались в тоталитарных практиках. Они произвели форму конформизма, где иллюзия свободы выступила продолжение угнетения. Соблазн уповать на этот мировоззренческих шанс объяснить все и сразу, наконец, заполучить фигуру спасителя возникал из тревожности за свое место в мире и его картину в целом. Адорно видел в оккультизме симптом распада субъекта, утратившего способность мыслить безусловное и различать реальное и воображаемое. Он называет страсть к оккультному верой во вторую мифологию, этаким реверсом Просвещения, открывшимся из-за кризиса социальных требований к личности Так называемые первые мифологии были исторически соразмерны опыту людей. Они появлялись из непосредственного контакта с природой. Магическое мышление нового типа произошло из товарно-медийной мутации мифа и едва ли было ренессансом дикого язычества. В сущности, обретенная им форма демонстрировала искаженное отражение рационализированного ужаса. Признаками упадка, взятыми за точку отсчета для новых нарративов, были катастрофические сдвиги в характере использования разума. Он уступил свою роль технике управления, занявшись порождением мифов, маскирующих собственное бессилие. Иными словами, когда все публичное нормализовалось до гладкого, выверенного по инструкциям состояния, место для самостоятельности иссякло, обрекая человека на одиночество с самим собой, посторонним для общественной жизни. Иллюзия тайных сил просто подхватила естественную потребность действовать и менять реальность.